Он поступил по совести, по-человечески, верно, как нужно, правильно, что приехал и побыл тут по-людски. Было легко на душе, свободно.
Надо было обойти муравейник.
Стив перепрыгнул канаву и вышел один на дорогу.
Одна машина проехала. Стив до сих пор не переставал удивляться, что каждый раз еще отмечает, что ездят не по той стороне.
Почему-то ни в Европе, ни в Америке ему так не казалось, и только в России почему-то казалось именно так.
Возвращаются со Щучьего, подумал Стив… shchautsya-so-shchuchevo… со Щучьего озера.
Он и скороговорки подчинял языку, мог изловчиться: «Стоит копна с подприкопеночком, а под копной перепелка с перепеленочком».
Другая резко затормозила и остановилась шагах в десяти.
– Стив!
Это была Арина. Она вышла из машины и махала ему рукой. Стив ее сразу узнал, но что Арина, вспомнил не сразу.
– Ничего себе! Еду и глазам не верю: Стив!.. Ты куда? В город?
– Угу, – отвечал Стив в разговорной манере. – На железнодорожную станцию.
Поцеловались три раза.
– Садись. Мы тоже в город.
Молодой человек лет четырнадцати освобождал рядом с собой от курток и сумок место для Стива, внимая указаниям сидящего на переднем сиденье владельца рыжей бородки. Стив поместился. Арина, сев за руль и повернувшись к Стиву, знакомила: тот, кто с бородкой, был Влад, а это Коля, их сын. О себе Стив услышал, что он «английский поэт и большой знаток русской поэзии» и что Арина с ним познакомилась в Доме писателя на вечере его переводов. И что он тут на месяц всего и скоро назад.
Они же всей семьей ездили за грибами.
Пожав руки Владу и Коле, Стив поинтересовался:
– На Щучье?
– Не совсем на Щучье, – сказала Арина, пытаясь отогнать от лобового стекла существо, похожее на осу. – На Черное.
– На Черное?
В том, как Стив отозвался на «черное», было что-то такое, что побудило Колю весомо добавить:
– На Черное озеро, за Черный ручей.
– Интересно, в Черном озере можно купаться? – зачем-то спросил Стив.
– Осень, – сказал Влад, приоткрыв дверь. – Последние часы доживает. – Он проводил взглядом осоподобную муху, наконец изгнанную из машины. – Всё уже, откупались.
– Короче, это в лесу, – сказала Арина, поднимая стекло. – А машину, да, у Щучьего оставили, перед шлагбаумом. Ну а ты, значит, к Ахматовой? Молодец. Что же не позвонил? Мы бы тебя за грибами взяли.
Тронулись.
Стив открыл рот сказать: «Поехали!», а произнеслось невольно: «Повезло!» – что, впрочем, тоже оказалось кстати.
Арина охотно ответила:
– Конечно, повезло. Трясся бы в электричке.
– Много ли грибов собрали в лесу? – спросил Стив.
На это Коля сказал:
– Три корзины в багажнике.
– Подсосновники? Или больше груздей?
Коля хихикнул.
Арина стрельнула глазами в зеркальце заднего вида:
– Преимущественно лисички. Будку ты, конечно, уже посмотрел? Ну и как – постоял на крыльце?
Муж Влад счел нужным пояснить:
– Будка – это дача Анны Ахматовой, писательская, она ее сама называла будкой.
– Слушай, он лучше тебя знает про будку. Он Ахматову на английский переводит. Он про нее все знает.
Они въезжали в поселок.
– Там живут, – сказал Стив. – Я думал, музей. А там забор. Плохо видно.
– Блин! Ты испугался забора? – воскликнула Арина, всплеснув руками и снова схватившись за руль. – Приехал в Комарово и не подошел к будке Ахматовой? Ну я на вас англичан поражаюсь!
Про англичан Стива задело. Он хотел сказать о надписи, которую прочитал на калитке: «Территория Литфонда. Посторонним вход запрещен», но промолчал. Влад что-то буркнул невнятное, Арина ему отрывисто ответила, и они стали спорить о чем-то своем – с какой стороны лучше куда-то заехать, с улицы Осипенко или Кудринского переулка. Стив молча глядел в окно. Здешние поэтессы, вероятно, думают, что Стив остерегается их, потому что они будто бы ждут от него перевода на английский их нетленных творений. Так они, вероятно, думают о Стиве. Стив догадывался, что они о нем так, вероятно, думают, но он сам не знал, правы они или нет. Со своей стороны, он не хотел давать им повода так думать о себе и сам понимал, что дает повод так думать (хотя бы некоторым). Арина повернула в Кудринский переулок.
Честно признаться, Стив не помнил ее фамилии, но у него была книжка ее стихов, с автографом.
У него уже книг двадцать с автографами, а ведь он здесь всего две недели.
Слева потянулась безукоризненно ровная стена.
– Дача Медведева, говорят, – сказала Арина с наигранной гордостью, но, о каком Медведеве говорят, Стив не сообразил.
Повернули направо, к покосившемуся забору, остановились. Этот убогий штакетник с облезлой краской составлял контраст величественной стене «дачи Медведева», оставшейся теперь позади. Влад выскочил из машины, подбежал к забору и снял с него кольцо из проволоки – забор немного раздвинулся, и Стиву стало понятно, что здесь не столько забор, сколько ворота. Влад поочередно развел створки забора, а иначе ворот, одну он зафиксировал на месте с помощью булыжника, а другую придерживал сам. Арина въехала на территорию. И только сейчас, когда уже въехали, Стив сообразил, куда его привезли – на территорию Литфонда. У него замерло сердце.
Он узнавал эти утлые дачи. Прежде он видел их с другой стороны – с улицы Осипенко. Проехали одну, другую, проехали колодец и остановились прямо перед ахматовской будкой.
– Ну вот, любуйся, – сказала Арина.
Вышли из машины.
– Спасибо, – выдохнул Стив.
Когда часа три назад по пути на кладбище он рассматривал дом из-за ветхого того забора (то бишь со стороны улицы Осипенко), обращала на себя внимание просторная веранда, дом оттуда не казался «будкой». Он и отсюда не казался «будкой», но не потому, что здесь тоже была веранда – она была небольшая, гораздо меньше, чем та, – а потому, что под «будкой» Стив понимал нечто другое – скорее вытянутое в высоту, чем распространенное по ширине и долготе поверхности. Если дом внешне и напоминал будку, то будку, положенную набок. Будку, положенную набок, с пристройками.
Перед окнами рос куст шиповника. На крыльце лежали желтые листья. Между двух сосен была натянута веревка с бельевыми прищепками. Устройство для умывания, именуемое рукомойником, было приделано к третьей сосне, ближайшей к дому. Под кривоватым дачным столиком, накрытым клеенкой, Стив заметил ржавый, покореженный мангал – наверное, очень старый, но вряд ли когда-нибудь принадлежавший Анне Андреевне. Все говорило о том, что дом и сейчас обитаем.
Арина подошла к столику и стала стряхивать рукой сосновые иголки с клеенки. Коля, глядя себе под ноги, поплелся к забору в траву – он хотел найти еще один гриб. Приближался Влад, закрывший ворота:
– А ведь нет никого! Конец сезона!
– Не кричи, – сказала ему Арина. – Зачем кричать?
– Смотрите, – сказал Влад, понизив голос. – Все дачи пустые. Литфонд, а не могут сторожа нанять. И сколько же она тут жила?
– Достаточно долго, – сказала Арина.
Стив знал точно:
– Десять лет. С пятьдесят шестого по шестьдесят пятый. Последние десять лет жизни.
И тут же поспешно уточнил:
– Десять лет, но не зим.
– Разумеется, – пробормотал Влад. – Это летние дачи.
Сопровождаемый Владом и Ариной, Стив обходил дом посолонь – posolon, по часовой стрелке – clockwise. Он пожирал глазами все, что видел, любую деталь: окно на чердак, две обитые железом трубы, кривые березки и стройные сосны, окружавшие дачу, а также редкие пни – stumps.
– Третье крыльцо, – удивился Стив.
– Запасное, – сказала Арина. – Сейчас в этих домиках по два писателя живут. Каждому по крыльцу, и одно общее. Так у всех.
– Двенадцать писателей на шесть будок, – сосчитал Влад.
– Будка только у Ахматовой, – сказал Стив.
– Да они тут все одинаковые.
– Нет, – настаивал Стив на своем, – только Ахматова называла свой дом будкой. Теперь это историческое название.
