Мои Друзья (ЛП) - Бакман Фредрик

— Я приеду навестить! — солгал Йоар, потому что, конечно, знал, что этого никогда не случится. Он знал, что его будущее — ничто, такое же пустое, как облака. Поэтому позволил себе пообещать: — Не беспокойся обо мне! Ты станешь всемирно известным и счастливым, как знаменитости по телевизору. Ты будешь рисовать то, что люди будут любить. Знаешь, что достанется мне? Мне достанется лучшее из всего: знание, что я был частью причины.

Когда на горизонте показались контуры домов, Йоар не отрывал взгляда от своего дома, пока не увидел цветы в маленьком жестяном горшке за окном его комнаты. Его мама выращивала растения — маленькую революцию каждый день, вооружённое сопротивление нежности в квартире, осаждённой ненавистью и насилием. Йоар замедлил шаги, притих — и почувствовал, как что-то касается его пальцев. Прошло несколько секунд, прежде чем он понял: художник держит его за руку.

Художнику было четырнадцать лет, и об искусстве он не знал ничего. Но однажды он вырастет и прославится по всему миру — и поймёт, что знает всё те же простые вещи: искусство — это мгновение. Искусство — это быть частью причины. Искусство — это уметь прожить ещё одну неделю.

В тот вечер именно Тед крикнул «Завтра!» на перекрёстке — и когда остальные ответили «Завтра!», один из них добавил пердёж в придачу. Господи, как они смеялись — позвоночники трещали, как пупырчатая плёнка. Пердёж — лучший мануальный терапевт на свете, если умеешь его ценить.

Той ночью Йоар открыл все окна в родительской квартире и полил все мамины растения — лаванду и герань в жестяных горшках. Она поцеловала его в волосы и сказала: «Это не твоя ответственность». Он пропылесосил и развесил бельё на батареях, а она шептала: «Дорогой Йоар, это не твоя ответственность». Потом они говорили о лучшем изобретении в мире. Она сказала «крышки от бутылок», он разозлился; тогда она предложила «открывалки», и ему понадобилось несколько минут, чтобы понять, что она его дразнит. «Я глупый, но не настолько», — захихикала она. Он хотел сказать, что она вовсе не глупая, но вместо этого сказал: «У тебя расстёгнута молния». Когда она посмотрела вниз и поняла, что он шутит, воскликнула: «На этих брюках вообще нет молнии!» Его смех от этого заставил её думать, что ни у одной матери в мире нет такого счастья, как у неё.

Она купила пиццу — она делала это только когда надо было отпраздновать или помочь Йоару забыться. Она была так хороша в этом. Рассказывала анекдоты; он смеялся не над ними, а над тем, как она сама хохочет. Ему пришлось помогать резать пиццу: одна рука у неё так болела, что она не могла её поднять. Коллегам на работе она сказала, что поскользнулась на мокрой траве, и те засмеялись — такая она неловкая. Йоар тоже пытался засмеяться, но когда больше не смог и взгляд у него потемнел, мать просто прошептала: «Дорогой, дорогой мой, это не твоя ответственность».

Будто хоть что-то из этого не было, — будто это был такой сын. Йоар мечтал быть супергероем, но это у неё были сверхспособности. Рука была сломана. Батарея, о которую отец бросил её, была погнута — он ударил её так сильно, что в металле остались вмятины.

— Всё хорошо, мам. Давай съедим пиццу, пока не остыла, — кивнул Йоар, развешивая бельё поверх вмятин. Она обняла его одной рукой. Потом они смотрели телевизор — счастливых знаменитостей. И Йоар делал своё дело: заставлял её думать, что он забыл. Он был так хорош в этом. Когда мама заснула, Йоар лежал без сна с землёй от цветочных горшков на пальцах. Слушал ключ в замке. Ждал, пока пьяный отец вернётся домой. За окном росли лаванда и герань. Под ними Йоар спрятал нож.

Искусство? Это контекст.

Скоро у двери встанет отец Йоара. Через несколько дней его лучший друг начнёт всемирно известную картину. Через двадцать пять лет, может, кто-нибудь посмотрит на неё очень-очень внимательно и заметит, что художник написал что-то на пирсе рядом с подростками.

Цветы.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Есть стихотворение Мэри Оливер, «Летний день», которое заканчивается строками:

Скажи мне, что ты собираешься делать

со своей единственной дикой и драгоценной жизнью?

Тед слышал, как художник шептал их себе на похоронах тем летом — снова и снова. Им тогда было четырнадцать. Впервые Тед потерял кого-то, кого любил. Когда вырастаешь, понимаешь, что четырнадцать — это, на самом деле, довольно поздно; что не потерять никого за все предыдущие годы — просто везение. Тед помнит, как плакал после на скамье в церкви — безутешно и в полную силу, пока не запершило горло и не заныла грудь. До тех пор он не знал, что горе — физическое, насилие над живыми.

Двадцать пять лет спустя он сидит в поезде с коробкой, в которой прах художника. В коробке большего размера на полу — картина нелепой стоимости. Рядом — совершенно незнакомая и безмерно раздражающая восемнадцатилетняя девушка. Плохие идеи? Тед вырос рядом с Йоаром — мальчиком, который однажды попытался высушить мокрые носки в тостере, а в другой раз, когда мороженое оказалось слишком замёрзшим, чтобы зачерпнуть ложкой, решил: «Разогрею ложку в микроволновке!» Так что Тед повидал по-настоящему плохие идеи. Хуже этой не было.

Ему хочется крикнуть на коробку с прахом: он не готов к подобной ответственности. Хочется напомнить художнику тот случай, когда Тед не купил замшевые ботинки — слишком много ухода. Я не могу даже за обувью следить, а ты оставил мне человека, думает он — злой на себя, злой на художника, и больше всего злой на смерть за то, что у неё такой хороший вкус. Всегда забирает лучших первыми.

Всего несколько недель назад Тед сидел в большой красивой квартире художника. Они завтракали на балконе, наблюдая за сменой времён года — весна шла медленно, но неотвратимо, зима умирала по дюйму. За маленькими глупыми шутками и искрящимся смехом художника болезнь завоёвывала позиции примерно так же. Руки у него дрожали, чай проливался — но ему было всё равно. Тед завидовал этому; он сам хотел бы встречать смерть так небрежно.

— Как думаешь, сколько это стоит? — спросил художник — таким тоном, будто говорил о чём-то не важнее мешка картошки.

Они видели статью в газете: первая картина художника выставлялась на аукцион. Сначала Тед думал, что тот шутит, потом выдавил из себя:

— Ты серьёзно? Это стоит всего, что у тебя есть!

— Хорошо. Художники должны умирать бедными, — ухмыльнулся художник.

— Перестань так говорить.

— Что я буду бедным?

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

Плечи художника весело подпрыгнули.

— Я пытался отдать тебе деньги. Ты не хотел.

— Я не могу взять на себя ответственность за такие деньги, — прошептал Тед.

— Ну и ладно. Тогда я куплю единственное, что хочу, — засмеялся художник.

Потом он закашлялся так, что Тед вскочил.

— Ты в порядке? Позвонить врачу?

— Нет-нет, хватит беспокоиться, что я умру, каждый раз, когда я кашляю.

Тед ответил — обиженно:

— Я не беспокоюсь, что ты умрёшь. Я беспокоюсь о том, что ты будешь мёртв. Я беспокоюсь о том, как жить без тебя.

Улыбка художника была как солнце между тяжёлыми шторами.

— Скажи мне, Тед, что ты собираешься делать со своей единственной дикой и драгоценной жизнью?

— Прекрати, — буркнул Тед.

— Прекра-ти, — нежно передразнил художник.

— Можешь хоть раз попробовать вести себя как взрослый?

— Определённо нет! Ни в коем случае нельзя быть взрослыми, Тед, это смертельно! Все взрослые умирают — рано или поздно, ты не заметил?

— Сиди спокойно, я вытру твой чай…

Голос художника был хриплым от кашля, когда он снова спросил:

— Пожалуйста, Тед, скажи мне. Что ты собираешься делать? Ты два года живёшь, спрятавшись в моей квартире. Ты прогуливаешь жизнь.

— Я за тобой ухаживаю!

— Знаю. И за это я тебя люблю. Но когда меня не станет, тебе нужно жить.

Теду нечего было ответить. После завтрака художнику стало плохо — и когда его тошнило, Тед сидел рядом, держа его хрупкое тело и гладя редкие оставшиеся волосы.