По линии матери - Снегирёв Александр

Путь эмигрантов?

Вот Ольгина эмиграция – европейская, с горьким хлебом изгнания, знакомым читателю по щемящей парижской ноте; в годы Второй мировой бездетная Ольга пишет сестре, что хотела бы вернуться в Россию, ибо “никаких сил уже не осталось” (не осталось их и на возвращение).

Вот Алекса́ндрина – азиатская: во время Гражданской войны она, многодетная мать (пять детей, и все – девочки), патриотка, заказывавшая фотосъёмку детей в бескозырках с названиями русских миноносцев (на фотокарточке можно разобрать буквы: “Смелый”, “Бесстрашный”, “Грозовой”…), вместе с мужем, полиглотом и исследователем восточных языков Григорием Подставиным, оказывается сначала во Владивостоке, а после – в Харбине. Ни Александра, ни её девочки (пять ангелочков, как роняет, не сдержав сентиментальности, любующийся фотоснимками Снегирёв) не вернулись в Россию – зато известно, что краем страницы задели уже не только советскую, но и международную историю культуры. Крёстной матерью старшей, Гали,

Большая история и география входят в семейные архивы на равных правах, даже не удивляя читателя. Это же метароман, как иначе?

Что же до братьев…

Гибель на фронте Первой империалистической ли, Гражданской ли их миновала. Правда, нельзя сказать, что Андрею в этой связи повезло: семейная переписка гласит, что в 1919 году он умер, “как умирает теперь большинство душевнобольных в петроградских клиниках, – от голода”. Душевная болезнь, если вдуматься, тоже – печать или следствие эпохи; поветрие рубежа веков, сумасшествие, не обошло семью, как не обошёл её и программный сюжет адюльтера, на коем строятся не только классические романы XX века, но и судьба Михаила, любимого снегирёвского персонажа “никитинских” глав.

Михаил Павлович Никитин – “известный невропатолог, доктор наук, профессор”. Не кабинетный учёный – имел обширную практику, которую предоставляла эпоха; “опубликовал более пятидесяти научных работ, в том числе о воздействии на мозг боевых удушливых газов”. Все эти работы сохранились – как отдельными изданиями, так и в периодической печати, – а еще сохранились письма Никитина к его возлюбленной Анфисе Меркульевой-Кузнецовой, по мнению Снегирёва представляющие для гипотетического читателя куда больший интерес, нежели профессорские труды.

Снегирёв комментирует письма Никитина вовлеченно и остро. Не потому, что адюльтер, а потому, что их слог, их сюжеты дают ему возможность погрузить историю влюбленных в глубокий и своеобразный культурный контекст, обусловленный как случайными ассоциациями (привет, “Вечный зов” А. Иванова с прекрасной роковой Анфисой), так и параллелями, выстроенными самой жизнью, – с коллегой Никитина Чеховым (из письма доктора: “Прочёл «Даму с собачкой». Да, правда, некоторое сходство есть. Но разве ты так же, как Анна Сергеевна, испытывала угрызения совести после 19 февраля? Разве ты смотришь на наши отношения, как на своё падение?..”), с бунинским “Чистым понедельником” (“19 февраля 1912 года пришлось на первый день Великого поста, на понедельник, на Чистый понедельник. Бунин написал свой великий рассказ в 1944 году… <…> Если бы Анфисе довелось прочитать рассказ, она бы непременно усмотрела в нём роковую связь со своей собственной жизнью”), даже с современной поэзией. Один из самых ярких моментов в романе – “нарезка” верлибров из писем Никитина. Блестящий метаприём – и блестящий верлибр, сделавший бы честь любому современному автору:

“Любовь к моим девочкам…”

У профессора медицины Никитина было четыре дочери – три от официальной жены (“Старшая замужем за инженером / Средняя – тоже за инженером / Младшая – тоже за инженером”) и еще одна – от Анфисы.

Что ж, у этой многолетней запретной связи по крайней мере – в лучших традициях всё тех же революционных романов XX века: вспомним хотя бы “Доктора Живаго”, или “Тихий Дон”, или “Московскую сагу” – был плод. А что революция прошлась катком по любви доктора Никитина с Анфисой, напоминая о том, как это происходило в романе Б. Пастернака о другом докторе… Метасюжеты на то и метасюжеты, чтобы повторяться в культурном пространстве, множась и отражаясь друг в друге, переходя из жизни в литературу и наоборот.

Не уверена, кстати, что Снегирёв, собирая свой оркестр покойников, ориентировался на Пастернака, но некоторые параллели, безусловно, напрашиваются: доктор Никитин – и доктор Живаго, Ксения Рунич – и Таня Безочередева, Фёдор Терехов – и командир бронепоезда Стрельников…

Рунич и Терехов – побеги, привитые к никитинскому ветвистому древу, семейные линии, связанные с дочерьми доктора. Константин Рунич женился на старшей, Вере Михайловне, и родил девочку Ксану, оставившую расшифрованные Снегирёвым воспоминания. Вторая, Ирина Михайловна, стала женой Владимира Ивановича Вавресюка; Владимир родил Бориса, Борис родил Галину, Галина вышла замуж за Валентина Фёдоровича Терехова, сына крестьянского сына Фёдора Терехова.

Да, прадеда заказчика, да, того самого, с упоминания о котором начинался роман.

Как предупреждает Снегирёв в прологе, фрагменты воспоминаний Ксении Рунич и собственноручно написанные мемуары Фёдора Терехова “читаются самостоятельно и не зависят друг от друга, но складываются в общую картину”. Картину музыкальную, добавим мы, вспомнив “оркестровую” метафору из пролога; картину, в которой звучат то мотив из современной популярной психологии (“Молодой человек, с которым я познакомилась, был не из очень счастливой семьи. Он сам не оказался счастливым и не сумел сделать меня счастливой…” – читаем у Ксаны Рунич), то узнаваемая платоновская интонация (“У нас возник вопрос о возможности появления ребёнка, чему я был бесконечно рад и категорически заявил, что я против применения каких-либо мер противорождения”, – читаем у Фёдора Терехова). Рассказ “профессорской дочки”, не подготовленной к жизни, монтируется с рассказом революционера, начальника продотряда, позже – работника завода, позже – солдата Великой Отечественной. Кажется, Снегирёва он покоряет минимумом рефлексии при максимуме информации, которую из его кратких и суховатых записок удается извлечь. Вот, например, эпизод раскулачивания: бьющиеся головой о стену дети, вырывающиеся из рук красноармейцев женщины, изъятые ценности… Резюме Терехова: “Наш поход оказался очень удачным”.

И тут же – одна-единственная фраза, переводящая конкретные мемуары конкретного человека на уровень мета, на уровень символа, потому что крестьянская семья Тереховых воплощает в себе историю 1930–1940-х точно так же, как рождённые в 1880-е годы Никитины воплощали судьбу последнего дореволюционного, “рубежного” поколения:

Все они тоже присоединяются к оркестру покойников – не только не вызывающих страха, но оказывающих поддержку, помогая адаптироваться к миру прошлого и настоящего и его современным метаморфозам.