Земная жизнь до половины. Между тридцатью и сорока
Дано ли одиночество детству? Да! Но только заданностью обстоятельств, а не личным предпочтением или выбором.
И Пушкин не на пустом месте гениально, ибо просто и точно, очертил его в характере юной Татьяны Лариной: «Она в семье своей родной казалась девочкой чужой».
Есть дети очень и даже требовательно общительные, а есть стеснительные, замкнутые, и всё же не углублённые в себя на манер взрослых (в неких целях!), а лишь избегающие чуждого душе, тем более навязываемого общения.
Для детства одиночество не правило. И никого не отвращает от увлечений и отношений Великой Детской республики, чьим символом был советский Артек, и она обнаруживается всюду, где объявляются её неугомонные подданные, кто не терпят одиночества, тотчас находя друг друга во всех уголках планеты.
Первые болезненные приступы одиночества приходят в молодости. В пору, когда натиск природы как никогда силён. Пропитывая мысли и чувства всякий день острым желанием пары.
Но полно! Настоящее одиночество подступается всё же со зрелостью.
И к каждому по-разному. Но чаще приступами порой и берущей за горло тоски по выносливым друзьям, надёжно близким людям, в ком сыщешь опору, соратника в нашем нескладном бытии, где и половая парность (супружество, родительское партнёрство!) не развязывает всех узлов. Хорошо-то не прибавляет новых!
Я сохранил отметины (звёздочки – год за годом!) своего пути в их строгой последовательности. И нет нужды делиться обстоятельствами. Они у всех свои. Всего важнее смысл признаний и открытий.
Страшная наша болезнь – одиночество!
Тысячами ходим рядом, нужные друг другу, незаменимо важные друг для друга. И не сходимся, не можем лишний раз ни пробиться навстречу, ни удержать. И теряем. Даже то, что случайно нашли.
И отступать она будет медленно. Потруднее, чем справиться и с раком.
* * *
Одиночество. Абсолютное и непрекращающееся. Одиночество.
Остаётся – ждать.
Что такое моё одиночество? Жить эпикурейцем в шкуре аскета!
И снова одиночество – неизбывное, неизменное, непременное. Непреодолимое. От одиночества – боль, от боли – одиночество. И нет того дела, на котором бы твёрдо стоялось.
Привет тебе, бездельное одиночество! До вечного покоя. Хоть бы дотянуть.
Вечер. Стою во дворе детства. Слышу, вижу, чего никто сейчас не ведает. Да, сбылось, как и думалось – одинок. Проклятая судьба!
Когда-то – во дворе. Теперь, знаю, – на весь мир.
Чтобы любить сегодня людей – нужно быть от них свободным (независимым!). Одиноким?
* * *
Господи, сколько вокруг хороших людей, но рядом с ними скоро начну волком выть. От одиночества!!
* * *
В конце концов, это любящие тебя люди – главная опора в собственной нашей маленькой жизни. И верное спасение от одиночества.
И как же тошно, коль нет. Вдруг толкнут – замашешь руками, и, оказывается, зацепиться не за кого. Да и не за что – воздух!
* * *
Мучительная потребность в одиночестве, но не среди толпы, а среди гор, лесов, степей, настойчивое желание побыть хоть немного в абсолютном одиночестве (страдаю ныне, как болезнью, и не могу работать, трещит голова, ничего не хочется), – не имеет никакого отношения к домыслам о человеке или творчестве.
Вырваться из безрадостных, изнуряющих отношений и обязательств – вот, что главное. Для передышки душе. И это нормально по нашему времени, ещё слишком перекошенному, с изъянами, высасывающими душевное здоровье.
Я хочу укрыться от людей хотя бы на неделю, как раз потому что люблю их. И не могу винить в полной мере, что таковы. Я знаю первопричины. А, любя, и не думаю мстить кому-либо за свою боль. Мне важно набраться сил и мужества им помогать и дальше. Любить их – моя человеческая природа. Донимать меня – их социально обусловленное несчастье.
Вот единственный разлад!
В природе человека нет одиночества. Оно ему противоестественно. Как чума. Но коль уж мы при колоссальном обилии лиц перед глазами, встреч и разговоров, связанностей с другими, от родственных до любовных сплошь и рядом душевно одиноки, не стоит поражаться тому, что вдруг оказываемся последовательны – испытываем тягу к одиночеству и физическому. С того момента восстанавливается порядок вещей: одиночество становится всеобъемлющим, очевидным образом противоестественным, и пробуждается нормальная тяга к людям, к их жизни, к их разговорам, смеху и страданиям.
Всякий нормально развитый человек отзывчив. Его отзывчивость подвижна, действенна, активна. Активность душевной отзывчивости требует много сил, энергии и времени. Расход сил, энергии и времени зачастую оборачиваются невосполнимыми потерями, коль встречная отзывчивость минимальна. Оттого – усталость. От усталости желание передышки – отдыха от других.
И это не умственная игра – Жизнь!
* * *
Как поздно узнают живые, развитые люди, что самое страшное на свете, похуже потери защитных свойств, потяжелее измен, чудовищнее проклятий и болезней – затяжное одиночество. Душевное. Ничего болезненнее!
Потому что нет ничего лучше открытых тебе взглядов, тёплых слов, честных рукопожатий, крепких объятий, доверяемых сомнений, тайн, переживаний, болей. Непредательственности. Ибо всё это верное доказательство того, что ты истинно человек, сохранивший себя человеком несмотря ни на что, и такой – не один!
К постоянному и долгому одиночеству можно вполне привыкнуть, свыкнуться с ним и даже вообще не замечать. Пока что-нибудь не случится из ряда вон. Или не накопится в душе столько смертельной усталости, что в одиночку не одолеть.
Но я особенно люблю людей, когда есть возможность время от времени побыть одному. Тишина и одиночество лучшее из социальных лекарств на нынешнее никчёртное время.
* * *
И вдруг под полуночный дождь тоска. Давняя, заглушенная, забытая знакомка. Устал от одиночества. Но и вымотался без одиночества. И эти одиночества друг другу рознь.
* * *
Чем была жизнь Рафаэля со стороны? Кажется моцартианой — изящное творил легко! Характером светел, добр, отзывчив, деликатен и обходителен. Открыт всем людям. По свидетельству из его поры, был «хрупок на вид, женственно красивый».
Чем была жизнь Рафаэля для него самого? Не драматична, как у Леонардо да Винчи, не мучительна, как для Микеланджело, среди чуждых душе соплеменников с их чуждыми увлечениями и отношениями.
Кто бы задался поглубже вопросом, отчего Рафаэль в последние годы (вряд ли принимал за таковые, но хорошо знал – земную жизнь прошёл наполовину) писал в основном мадонн?
Заказы? Их было достаточно, чтобы не хвататься за каждый. Набожность? Об особой набожности Рафаэля не слышно. Ничуть не фанатик, как Микеланджело. Беспокойство воспоминаний о счастливо раннем детстве и тоска по любимой матери? Быть может. Следование за отцом-художником, кто оставил «Мадонну Маджи»? Возможно.
Но этого мало, чтобы именно так определённо сосредоточить своё мастерство, одарив мир «Сикстинской мадонной». К тому же неизвестно, как сам оценивал её, замысливая новые и, быть может, более совершеннее творения.
Или это его «Реквием»? Тяжело больному Моцарту дано было предчувствовать свою смерть. А благополучному Рафаэлю?
О глубочайших переживаниях истинные художники менее всего говорят своим ученикам, последователям, поклонникам. Жизнь Рафаэля – не менее загадка, чем жизнь Леонардо да Винчи. Лишь другая.
Стремительный путь к славе, всеобщее почитание, благосклонность власти, успех у женщин, преданная подруга. Во всём достаток, признаки счастливого художника. Всё необходимое для окрылённого творчества!
