И над всем этим великолепием – неуловимое одиночество, не менее острое и напряженное, чем у Леонардо и у Микеланджело. Доказательства?
Одиночество среди людей (в тесноте их окружения) – самая скрытая из тяжких болезней. И нелегко разглядеть приметы. Это посредственность завопит о своём одиночестве на весь мир, виня в нём всё человечество. Гений возвышается над одиночеством, работая даже в полной окрестной пустоте, как выпало напоследок Рембрандту.
Но у всякого развитого человека, у каждого подлинно талантливого художника есть и должно быть особое чувство, которому не столь важно признание заслуг (и грохот несправедливых суждений). Куда дороже понимание. В каждом его дне и часе, в творчестве, в передышке, в победах и неудачах.
Форнарина была счастливейшей из возлюбленных. Ученики – счастливейшими из учеников, кому в эпоху Возрождения сравниться разве что из круга Леонардо да Винчи. Его друзья…
Они были? Поклонник ещё не друг. Скорее ревнивый слепец. Да, у Рафаэля не было очевидных врагов, как у других. Но на кого он мог опереться в сомнениях? К кому стучался в печалях? Покровители для того и вовсе не годятся.
И это ли ещё – одиночество?
Рафаэль был безоговорочно счастлив душевным здоровьем. Как виделось со стороны, вызывая даже зависть.
Но что ещё так подтачивает древо жизни, кроме одиночества?
Когда большие художники обращаются к ярчайшему из примеров человеческой любви – к матери, как не в дни острой необходимости именно этого здоровья! Как не в предощущении потерь с тоской как раз по нему!
Что есть одиночество Рафаэля, в ком были чудесно слиты и светлый человек, и светлый художник (без примесей различных перекосов его жестокого времени)? И какое может быть одиночество у такого мощного творца, бережного к прошлому, чуткого к современности и устремлённого в будущее?
Не в том ли дело, что его поныне относят к выразителям идеалов эпохи? А его занимало по свойству талантливого художника поболее возрастание человека в человеке! Независимо от того, думал об этом Рафаэль, нет ли.
Есть правило гениев: чем талант крупнее, тем реальнее ощущает творимое во всей его предназначенности вырастающим умом и душой людям! Сегодня, завтра и надолго. Таков закон коренного творчества («закон Рафаэля»!).
Одиночество Рафаэля (и не только его) заключалось уже в том, что в полной мере правды, на всей высоте искренности он мог разговаривать лишь со своими творениями, не полагаясь и на самых тончайших знатоков. Воспевания твоего дара и шедевров, любые похвалы и восторги нисколько не восполняют именно этого взаимопонимания.
Одиночество Рафаэля начинается с того (подавлял ли он сам эти мысли или вовсе не возникали), что подлинное его время и подлинные его ценители, люди, кому вровень его создания и с кем не быть творческому одиночеству, ещё и от нас очень далеко. По-настоящему он принадлежит не своему времени, прозванному Возрождением, и не нам (как бы ни кичились своим веком), а тем тысячелетиям, в которых гуманизм станет всепланетным мировоззрением и точкой отсчёта всего создаваемого и созданного. Наследия Рафаэля в том числе (если удастся сберечь).
Одиночество благополучнейшего Рафаэля – неизбежное одиночество горной вершины в цепи пологих холмов. И не то важно, что вдали есть и другие, а то, что в Гималаях нет одиночества вершин, пусть и пики не равны друг другу.
В том и состоит нелёгкая для разумения диалектика взаимоотношений гения и захваченного им времени: насколько верно он ощутил и сколь точно прикоснулся к сущности человека и подлинно человеческой жизни во всём пространстве от всего обозримого прошлого человечества до его видимого будущего.
И это правило для измерения Рафаэля, Леонардо и многих других гениев из разных эпох и народов! Гениальных творцов! Как и закономерность скрытых или очевидных трагедий их личной жизни.
Да, одиночество Рафаэля – вовсе не крест, который довелось пронести многим. Рафаэль был действительно счастлив (как и автор этих строк, что ни выпало ему!). Ибо то, что недополучает личность, восполняется художником!
Одно непоколебимо: любое одиночество, и самое крошечное, не перестаёт быть одиночеством. И не чувствовать его невозможно. Душой! Если у она тебя есть, тем более в полном порядке.
Как у Андерсена настоящая принцесса почувствовала горошину и под горой перин.
* * *
Да, правда. У меня нет друзей. Есть просто добрые люди, чья поддержка время от времени спасает от бед и кому сам готов всегда помочь.
В моей записной книжке несколько сот телефонов. Мне достаточно знакомы несколько тысяч человек. А за свою жизнь вызнал десятки тысяч лиц, имён, судеб, кто побывали возле меня, с кем сталкивался на перекрёстках жизни и кого по тем или иным поводам наблюдал.
И никого нет, к кому, едва подумав, я захотел бы тотчас поспешить и радостно обнять.
И не так уж одинок. У меня есть закаты. Холмы. Солнечная и лунная дорожки. Облака. Гладь реки и морские волны. Дожди. Подарки детей. Память. И ещё много всего. Мне живётся вовсе не одиноко. Ещё есть ожидание встреч. И радость за всех на свете, кто счастливы истинным человеческим счастьем.
* * *
У Ларисы Васильевой в очерке «Одиночество… перед зеркалом» («Советская Россия», 13.05.1983) письмо тридцатитрёхлетней акушерки о восхищении теми прекрасными женщинами, кто решаются после тридцати на одиночное воспитание, и рассуждения поэтессы со ссылкой на непременный опыт поэтов.
Дело посложнее! Оно касается человека и его времени равно. И в особенности времени! Ныне мы сплошь и рядом скучены, притиснуты друг к другу и будто трясёмся в битком набитом автобусе.
Диалектика нашего одиночества, этого тягучего, ранящего расклада в жизни в том и состоит, что оно противоестественно душе как постоянство, и столь же необходимо, чтобы время от времени наедине с собой совестливо поговорить со своей жизнью или честно разобраться со многим, что наслаивается беспорядочно и без прока (обещания, обязательства, отношения). Без перерыва на это одиночество наши души сплошь и рядом становятся загнанными лошадьми.
Вот так у нас: мучительно и вечное одиночество, и невозможность побыть в одиночестве для врачующей передышки от перегрузок собственного бытия да и всей эпохи.
И до здравого соотношения наверняка ещё тысячи лет!
* * *
Около полуночи. На платформе Ленинградского вокзала.
Хожу и хожу у вагона. И смотрю. Что-то всё заставляет всматриваться в лица идущих навстречу людей. Будто вдруг высмотришь кого-то в потоке. Кого?
Всё кажется: сейчас появится кто-то и поспешит ко мне. Неведомая, кому нет дела до принятого или не принятого. Кто, не оглядываясь, что положено, что не положено, срывается и бежит к тебе по движению души, толчку сердца.
Но кто же? Откуда ждать? Когда потерян, может быть, последний для моей жизни хоть чуть-чуть схожий человек.
Не стоит винить молодость, коль одиночество лишь окрепло. Она слишком занята рывком во взрослую жизнь, которая видится основой и смыслом всего бытия (зачем тебя мама родила и кем тебя по-настоящему звать!).
На учёбе у зрелости. От сорока до шестидесяти
Чего только не наживёшь к этом часу! И, как правило, больше препятствий, чем хорошо проложенных дорог.
Казалось бы, с чего зрелости при занятости по макушку, при облепленности людьми на работе, в колготе приятельских отношений и в бесконечности всё новых знакомств и новых встреч маяться одиночеством.
Но вот тогда и открывается во всей мере самое настоящее – свинцовое среди людей!
В абсолютном пустодушии мелькающих изо дня в день имён и лиц, обещаний и обязательств. А мечта о дорогих сердцу людях и самом близком человеке устало залегает в душе ничком. И всё реже кольнёт внезапной мыслью или захватит коротким переживанием с их недолгим эхом в сознании.
