Праведные убийцы - Шульце Инго

— Зачем это вообще нужно? «Остановка в пути», Германн Кант. — Прочитав название, он пренебрежительно швырнул книгу обратно.

— Я подумал, что могу спасти еще парочку из упакованных, из соображений справедливости, я слепо хватался за всё подряд, понимаете? Могила неизвестного солдата, вот о чем я думал.

Паулини наклонился за отброшенной книгой, разгладил обложку и осторожно вытащил книгу.

— Видите? Новехонькая, я — первый, кто держит в руках этот экземпляр. Меня уверяли, что книга неплохая.

Господин Кессельсдорф пожал плечами.

— Если я вам скажу, откуда у меня эта книга, вы подумаете, что я сошел с ума, но это правда! Я слишком много говорю, но вчера, вчера тоже было слишком…

Глубокие морщины между бровей господина Кессельсдорфа предвещали недовольство и скепсис.

— Свалка! — воскликнул Паулини. — Гигантская книжная свалка, книга на книге! Под открытым небом Господним!

— Я пришел, — откашлялся господин Кессельсдорф, — потому что хотел спросить, есть ли вам что сказать, хотите ли вы мне что-нибудь сказать.

Возмущенное выражение лица Паулини, вызванное последними словами, медленно спадало, пока внезапно не озарилось выражением осознания.

— Лист ожидания в салон!

Господин Кессельсдорф выпрямился.

— Неужели вы хотите сказать, что не понимаете, о чем я?

Где-то глубоко внутри Паулини что-то давало о себе знать, но он не знал, что это было и имело ли к нему какое-то отношение. Это было что-то вроде легкого шума, у которого отсутствовала физическая оболочка. Раздумье медленно расползлось по его лицу от виска к виску.

— Что ж, — заключил господин Кессельсдорф. Его губы искривились в злобной улыбке. — Если позволите дать совет — поинтересуйтесь насчет Блондцопфа. Это стукач, выяснивший, что я интересуюсь книгами, изданными до 1945 года. В магазине антикварной книги, заметьте, книгами, изданными до 45-го. К тому же я «тщеславен» и «женщин не люблю». — Он махнул рукой и покачал головой. — Я даже не хочу…

Он обошел стол и сел на стул Паулини, наклонившись вперед — локти поставил на колени так, будто ему нужно было подумать или будто он испытал приступ слабости.

— Меня это просто уничтожает, — тихо сказал он, не поднимая взгляда.

Паулини стоял перед ним с опущенными руками. Его губы сомкнул какой-то сложный механизм.

— В день вашего открытия, когда все прокричали: «За букиниста!» И как вы гордились, что я вас так называл, помните? Но теперь, смотря на все мои тома Георге, Дёблина… Я могу думать лишь об одном — «интересуется литературой до 1945 года». Я был готов швырнуть их вам под ноги. Всё, все книги, которые у меня есть отсюда.

Кессельсдорф откашлялся. Его глаза измеряли фигуру букиниста. Покачав снова головой, он отодвинул от себя «Борьбу Вадцека с паровой турбиной».

— Вам ничего не приходит в голову? Это подло, действительно подло.

Господин Кессельсдорф поднялся и, шаркая, поплелся к двери. Закрыл за собой. Паулини опустился на стул — в комнате надолго воцарилась полная неподвижность.

часть 1 / глава 29

Паулини не понимал, почему так просто забыл о том, в чем ему призналась Виола. Он не понимал, почему не попросил господина Кессельсдорфа остаться, почему ничего не спросил у него, почему не попросил прощения. Он не знал, почему его губы так упрямо оставались сомкнутыми, почему он был неспособен набрать воздуха и заговорить, будто каждый новый день ложился на грудь новым грузом. Или всё наоборот? Разве давление изнутри не сильнее того, что давит снаружи? Его разорвет, как глубоководную рыбу на мелководье. Или, затянув на дно океана, сдавит. Может, его сжало, как насекомое в янтаре, выставленное на обозрение и отданное на растерзание взглядам и комментариям.

— Почему Блондцопф? — спросил он у Виолы, когда следующим воскресеньем вместо Плоттендорфа они отправились на Бастай в Саксонской Швейцарии. — Почему Блондцопф?

Виола всё так же медленно проходила повороты.

— Кто спрашивает?

— Это не важно.

— Я хочу знать.

— Уве Кессельсдорф.

— А, этот сыч! — Виола, коротко рассмеявшись, начала рассказ, как она собирала в кучу пустяк за пустяком, мелочь за мелочью, подслушивая разговоры в магазине.

Она совсем не понимала, как из-за этого можно было злиться. Ведь каждый знал, как всё устроено. И она никогда не предоставляла никому никакой информации. Ну, может, в последний раз и написала чего от недовольства, но это и к лучшему, чтобы те, сверху, поняли, что так дело не пойдет.

— Я же вас, книжных червей, всегда охраняла, защищала. Благодаря мне они думали, что держат всё под контролем, всё знают. Вот почему они позволяли тебе действовать, тебе и другим! Так что вместо того, чтобы меня обвинять, лучше бы «спасибо» сказали!

Виолин голос звучал как колоратурное пение. Паулини уставился в лобовое стекло. Этот участок ему был неизвестен. С отцом они всегда отправлялись в поход из Ратена к Бастай вдоль озера Амзель, заворачивая иногда по пути к «Шведским пещерам». Он надеялся, что Виола слишком резко свернет направо, снесет ограждение и слетит в кювет или же слишком рванет влево. Хотя бы боковое зеркало должно было разбиться. Даже на парковке, где ей помогли припарковаться и пение ее превратилось в заикание, он надеялся на массовое ДТП.

К тому же, как сказала Виола, он и так самокритично признал, что скрывать было особо нечего. Он сам сказал, что отсутствие страха и нытья значительно ускорило бы процесс.

Они прошлись по мосту Бастай к панораме, стоя на которой они находились между двух скал, где-то в глубине — Эльба, перед ними — крепость Кёнигштайн, а слева — гора Лилиенштайн. Обернувшись, он увидел альпинистов. Как только начинаешь считать, их становится всё больше, будто представление для туристов не на жизнь, а на смерть. Как бывало прежде, головокружение сжало пах, раскаленной волной прокатилось до пальцев ног и вверх — в череп, вспышка перед глазами. Он должен был наказать Виолу, наказать себя. Тут было так высоко, отсюда было бы невозможно распознать трупы. А как же Юлиан? Он спал у него на руках.

На обратном пути Паулини старался побороть тошноту. Доехав до дома, он сбежал к книгам. Закрыв за собой дверь на ключ, он понял — между ним и Виолой всё кончено.

часть 1 / глава 30

В первой половине дня раздавались многочисленные звонки в дверь госпожи Катэ, затем в дверь магазина. Почтальон хотел передать госпоже Катэ заказное письмо. Поскольку он знал о доверительных отношениях между ними, письмо было вручено Паулини. Письмо из суда — на ее двери уже висело извещение.

Не прошло и часа, как госпожа Катэ стояла перед ним, вскрывая конверт острыми ногтями. Она читала, ее лицо искажалось, рукой резко прикрыла рот, колени подогнулись — Паулини мгновенно подставил ей свой стул. Подумав, что ее сейчас вырвет, он рванул в подсобку и, отбросив в сторону затвердевшую тряпку, поставил перед госпожой Катэ ведро.

Она опустилась на стул, сжимая в руке письмо; устало махнув им, дала знак — ему можно было наконец прочитать!

Спустя какое-то время она задела ногой ведро. Оно отлетело, описав полукруг направо, затем четверть круга налево и замерло.

— Дочитал?

Паулини перевернул письмо.

— Скажи же что-нибудь!

— Не понимаю, — тихо ответил он. — Дом ведь тебе принадлежит? И я твой наследник.

— Я тоже так думала!

— Написать можно что угодно.

— Либо поминай как звали, либо бесконечные распри.

Госпожа Катэ просидела на стуле Паулини весь оставшийся вечер. Он исполнял обязанности консьержа: в зависимости от типа звонка спускался, поднимался и, дождавшись указаний, сбегал вниз. Между делом запускал клиентов. Они осматривали даму с высоким пучком и широким задом, сидевшую посреди комнаты на изысканном стуле, словно на троне, как объект современного искусства. Бутылка «Нордхойзер Доппелькорн» стояла рядом с передней левой ножкой стула, рядом с правой — сумочка, стакан, который она придерживала руками, неподвижно стоял на коленях. Этим вечером продажи у Паулини шли очень хорошо.