Птичьи певцы - Буко Жан

Лицом к лицу

На сцене я снова столкнулся с двумя главными соперниками: Джонни, младше меня на два года, и неким Себастьяном, приехавшим из бухты Оти за победой. Галки не было. Еще там присутствовало несколько участников с юго-запада Франции, которые говорили с сильным местным акцентом. Перед вручением призов английский язык смешивался с испанским, а также с беарнским говором: вечер превратился в то редкое событие, когда пикардийский стал частью большого мира.

Я уже забыл, каким птицам подражал в тот год: вряд ли в их число входили обитатели бухты, поскольку в вечерних уроках мне отказали. Однако припоминаю, что Джонни выбрал черного дрозда. Он прибегнул к технике свиста с пальцами и добился кристально чистого звука. Во время его выступления у публики перехватило дыхание. На мой взгляд, сама мелодия дрозда не удалась, но, очевидно, члены жюри и зрители придерживались другого мнения. Джонни, казавшийся таким крошечным на сцене, тут же стал всеобщим любимчиком.

Я поинтересовался, как именно он свистит при помощи пальцев, но он отказался объяснять. Себастьян, пользующийся той же техникой, впечатляет своей виртуозностью. Он мастер по части куликов. Ребята с юго-запада, изображавшие витютней, оказались последними в списке. На севере мы называем этих птиц вяхирями!

Себастьян занял первое место, Филипп из Мон-Сен-Мишеля, который также свистел сквозь пальцы, — второе. Я был на третьем, но стал первым среди тех, кто не пользовался пальцами! А что насчет Джонни?

Ведущий вечера Пьер Бонт подошел к микрофону и объявил:

— Победитель в категории до шестнадцати лет — Джонни Расс!

Когда Джонни приблизился к журналисту, тот продолжил:

— Джонни! Это ведь ненастоящее имя?

— Настоящее, — ответил он, смущенно улыбнувшись.

— Ах вот как! Наверное, ваши родители — большие поклонники творчества Джонни Холлидея. Если бы вы были девочкой, вас бы звали Сильви.

Он рассмеялся, и публика захохотала вслед за ним, но не Джонни.

Ничего не понимаю. Жюри присудило ему приз как лучшему юному участнику в категории до шестнадцати лет. Однако мне, оказавшемуся третьим в общем конкурсе, всего двенадцать. Этот приз предназначался мне. Но нет, мне говорят: новое правило только что вступило в силу. Каждому — по одной награде. Мне стало противно…

С тяжелым сердцем я побрел со сцены, размышляя о шуточках ведущего насчет имени Джонни. Дома ко мне иногда так же обращаются: по крайней мере, родители, с раннего детства. Имя моего заклятого друга. Наверное, мои тоже обожают Джонни Холлидея.

Если бы я был девочкой, наверное, меня назвали бы Сильви…

Ожоны!

Год, последовавший за первым конкурсом, был посвящен развитию моего необычного таланта. Я поступил в коллеж бухты Соммы, где большинство учащихся оказались детьми охотников. Докинкур, Делаби, Серван, Ламидель, Уарт, Бойяр — сыновья плотников, рыбаков и рабочих, но каждая фамилия принадлежит прежде всего какой-нибудь известной на всю округу личности. Коллеж пользовался особой репутацией сложного заведения, чьи ученики считались теми еще сорванцами.

В первую пятницу сентября я пересек школьный двор. Холодное утро напомнило о приближающейся зиме, когда я сошел с автобуса из Арреста и зашагал по этой широкой площадке у коллежа. Мы с одноклассниками построились в ожидании учительницы французского. Вырывающийся изо рта пар смешил нас: казалось, будто мы курим прямо у учебного заведения без сигарет. Весь шестой класс воображал, что у них в зубах папиросы в присутствии преподавателей. Мы хохотали, позабыв о заледеневших ногах.

Учительница пришла, и мы последовали за ней к панельному зданию с большими окнами. Оказавшись в классе, как того требует традиция, мы постояли у парт, пока она не сказала, что можно садиться. В тот момент малыш Докинкур — такой же крошечный, как и я, — посмотрел в небо и закричал, вклиниваясь во всеобщее молчание:

— Ожоны! Ожоны!

Охваченный внезапным порывом, он бросился к окну и открыл его, не обращая внимания на почти зимние температуры. Часть класса ничего не поняла, но некоторые присоединились к нему, выстроившись этаким забором, за которым протестовала учительница французского:

— Пожалуйста, закройте окна! Что происходит? Никогда подобного не видела.

Она пригрозила, что оставит учеников после уроков, влепит предупреждение в дневник, вызовет родителей к директору, но никто не отреагировал.

— В конце концов, — воскликнула она в итоге, — что еще за жожоны?

Ответ не заставил себя ждать:

— Мадам, ожоны — это гуси!

В окне показалась огромная стая птиц, летящая клином в небе. Некоторые мальчишки начали издавать один странный звук. Затем второй. Вскоре половина класса затянула забавную песню. Сунув пальцы в рот, они свистели хором в надежде приманить пернатых и отвлечь их от маршрута. В крыле напротив третьеклассники ответили нам с расстояния. Вскоре все любопытные ученики пооткрывали окна одно за другим. Небывалая какофония охватила коллеж целиком, эхо резонировало в опустевшем дворе и взмывало к длинным вереницам диких гусей, летевших в нескольких сотнях метров над нашими головами. Из каждого школьного окна доносились звуки людей-гусей. Некоторые неумело свистели, другие кричали… Наконец случилось чудо: группа диких птиц повернулась к нам, оторвалась от общей стаи и ответила.

Посреди урока французского я почувствовал, будто коллеж по-своему меня приветствует. Серые гуси отреагировали на так называемый «жужжащий» свист, и группа птиц уже корректировала маршрут, собираясь отозваться. Если задействовать голосовые связки и одновременно свистеть, полученный звук не будет гусиным, но пригласит к беседе и позволит общаться с птицами. Здесь кроется тайна серых гусей: они отвечают только на этот странный крик, сплетенный из пения и свиста.

Так в туманной дымке пятьдесят особей сбросили высоту и направились к коллежу. Наверное, сверху синий щебень походил на огромный пруд, и гуси приняли наш двор за водную гладь… Оказавшись в десятке метров над нами, они вытянули лапы, готовясь приземлиться у столовой за цементными столами для пинг-понга, как вдруг поняли, что ошиблись. Синхронно взмахнув крыльями, они повернули и спокойно возвратились к первоначальному маршруту, попрощавшись с нами несколькими криками.

И учителя, и ученики очарованы, заворожены этими птицами, их красотой, размерами и величавым полетом. Наблюдение за миграцией диких гусей всегда оставляет послевкусие легкой ностальгии, напоминая, что все прекрасное, радостное в жизни, как эти птицы, приходит и уходит навсегда, хлопнув крыльями.

На следующее утро классы почти опустели. В отличие от других учебных заведений в той школе дети сопровождали отцов на ночной охоте в период великой миграции птиц…

Каждый год коллеж пропитывался магией перелетов. Зажатое между высотами старого города и бескрайней бухтой Соммы здание следовало ритму времен года и миграций: в течение четырех лет, проведенных здесь, я ощущал, как дыхание реки наполняет мое детское сердце и легкие.

Вместе с зимой наступили и рождественские каникулы. Земля промерзла, рощи побелели. Я часто гулял в аррестском лесу. Крошечный ручеек Аваласс сковали льды. Я забавлялся тем, что медленно, на ощупь шагал по его водной глади. Однако опасаться было нечего: больше десяти дней температура держалась ниже нуля. Заметный на белоснежном фоне, снегирь подлетел поздороваться — крошечный комочек в ярко-красном оперении. Пение самца настолько печальное, что он напоминает мне о собратьях из Ле-Кротуа, которые засыпали под собственный свист в день конкурса. Снегирь издает чистые и нежные нотки — протяжные, словно колыбельная, напетая на ухо ребенку. Я втянулся в беседу, и птица ответила. Какой любопытный! Он сопроводил меня вдоль всего Аваласса, порхая с дерева на дерево. Я незаметно пробрался через луг и медленно прошагал до середины замерзшего ручья. От ветра меня защищали своеобразные берега, расположенные по обе стороны Аваласса.