Весенняя почта - Аксенова Мария Дмитриевна

Говорят, Бог создал этот мир и наши о нем воспоминания в прошлый четверг. Насчет реальности Янина не уверена, но вот сны точно раскрываются в обе стороны, прошлую и будущую, в тот момент, когда в них вступаешь.

Или нет?

— Но знаешь, что забавно? Сон о проклятии приснился мне неделю назад, и с тех пор я и правда больше сплю: с трудом выцарапываю себя из постели по утрам, а в выходные вообще оба дня в кровати провалялась.

— Это все зима, — заверяет Агата. — Накопившаяся усталость, как следствие — режим максимального энергосбережения, чтобы дотянуть до весны.

Какое удобное оправдание для всего на свете: это зима. Просто зима. Просто надо подождать — и жизнь сама наладится, обязательно, а до тех пор можно ничегошеньки не делать: человеку ведь не под силу изменить погоду!

Янина обхватывает ладонями чашку с остывающим какао, делает глоток, чувствуя сладкий шоколадный вкус, но не различая оттенки, заявленные в меню: розмарин, черный перец, клюква. Какао здесь всегда было настолько никаким? Или рецепторы тоже устали? Холод, недостаток солнца, и сколько уже недель она питается только яичницей, салатом на скорую руку из чего попало и покупными сэндвичами?.. Странно надеяться, что при таких условиях организм будет по-летнему бодр и весел.

Человеку не под силу изменить погоду — но купить яркую теплую одежду, пропить курс витаминов, попробовать новые несложные рецепты. И если вспомнить технику маленьких шагов и для начала, например, зайти в аптеку…

…Белые стены домов, прохладные даже под жгучим солнцем; когда гудела голова, она прижималась щекой, закрывала глаза — и гул затихал.

Колокольчики в волосах — не только у нее.

Быстрые пальцы, плетущие заклятие.

Шорох песка, подкравшегося к двери…

Агата возвращает на блюдце пустую чашку, и блюдце тонко звенит — само, словно колокольчик.

— О чем задумалась?

— О снах, — не скрывает Янина. — Помимо него, наложившего проклятие, там есть город и целый мир, где я почти не была, и… — Она бросает взгляд за окно, где никак не угомонится ветер, и выдыхает устало: — Хочется сбежать туда, пока не начнется весна, нормальная, а не… Невыносимое время года, каждый раз обещаю себе, что уеду туда, где не будет снега…

— Все мы вечно себе что-нибудь да обещаем, — философски замечает Агата. И, неодобрительно покосившись на мигнувший уведомлением телефон, хмыкает: — А ведь твой возлюбленный, кажется, это и предлагал: сбежать в сон, только не до окончания зимы, а навсегда.

Продирает холодом, словно ветер прорвался в кофейню и юркнул под свитер. Янина ежится:

— Впасть в зимнюю спячку — заманчивый вариант, но чтобы навсегда… Нет, спасибо, я слишком люблю эту жизнь.

А правда ли ты ее любишь? Или привыкла так считать, нацепила маску уставшей, но гордой оптимистки, стоишь в белом пальто красивая: я, мол, никогда не мечтала сбежать из этого мира в какое-нибудь там Средиземье или Хогвартс! А на самом деле…

На самом деле ничего привлекательного в реальности нет, и не потому ли твой чародей сплел золотую цепочку проклятия? Несложно почуять, как из раза в раз ты переступаешь порог сна с одним-единственным затаенным на дне сердца желанием: вот бы не просыпаться.

Сон, неожиданно покорный, вбрасывает Яноро не в привычную белизну прохладных стен, а в рыночную толчею, пахнущую сладостями, металлом и благовониями. Сердце заполошно колотится у нее в груди — разве можно уснуть с таким бешено стучащим сердцем? — а ноги по инерции продолжают бег.

И все же шаг ее замедляется — сам собой.

«Столько времени, — потерянно думает Яноро, — а я никогда не выходила из его дома».

Но так много дел: и воздушные змеи с цветными фонарями в когтях, и трепещущие флаги гирлянд, и странное блюдо, похожее на кокон из тончайших карамельных нитей, невыносимо сладкое снаружи, обжигающе соленое внутри, он готовил специально для нее, согнувшись над маленьким котелком, и пальцы его танцевали, выплетая сложный узор, даже неловко есть…

Боль потери так сильна, что даже на вечной жаре ее пробирает дрожь. Яноро обхватывает себя руками и смотрит, не может не смотреть на свои покрытые трещинами ладони.

«Нужно достать перчатки», — так думает она. Пусть никому в толпе нет дела до ее рук, никому из этих людей с кожей цвета драгоценных металлов и никому из тех, кто решил: не обязательно больше быть человеком. Но Яноро еще помнит их свет, нежный свет в сердцевине ладони, и ей кажется, что один неловкий шаг — и она рассыплется в прах.

Но идет она совсем не к лавке с перчатками, а застывает на середине шага перед золотокожей женщиной, щедро разливающей какао из огромного котла. Пахнет шоколадом и пряностями, Яноро чувствует вкус на языке, еще не успев попробовать. Пила ли она какао там, в странном мире, который она продолжает упрямо звать реальностью? Тот вкус только отголосок воспоминания, но нет ничего реальнее тающего на языке шоколада, который она пьет из широкой глиняной чашки с неровными стенками, сладость оседает у корня языка, сменяется щиплющей легкой остротой, в горле остается привкусом гвоздики… Яноро пьет, и чашка кажется ей бездонной.

Огромная рыжевато-бурая птица с изогнутым клювом, с медным колокольчиком на кончике крыла мягко отстраняет ее в сторону, а потом поднимает свою чашку, будто предлагая тост. Яноро несмело улыбается в ответ. Она, подумать только, почти ничего не знает о городе своих снов. Только белые стены, только северный ветер, имя ему — Немилость, никак не доносящий снеговые тучи с далеких гор.

Они переплетают руку и крыло, перья шелковисто скользят по запястью Яноро. Коротко вздрагивает и затихает медный колокольчик. Яноро пьет из чашки рыжевато-бурой птицы, и какао этот сладок, как сон.

Но только в этом городе Яноро никогда не спит.

Оставив чашку с густым осадком на дне, она идет дальше. Улица вихляет, словно в танце, цветные палатки торговцев — оборки праздничного платья. Но горы всегда видны на самом горизонте, их туманные громады, отливающие темным багрянцем в мутном солнечном свете. Сколько лет равнодушный северный ветер не доносил от них снега, одну только вездесущую красную пыль?

«Я пойду к горам», — вот что думает Яноро, покупая перчатки. Мелкие звонкие монеты с квадратным отверстием по центру, нанизанные на нитку, откуда-то берутся у нее в карманах. Тонкая серая ткань перчаток похожа на паутину, но только еще более неощутима на коже. Если спрятать руки в тени, если прищуриться, можно сделать вид, что руки ее все еще целы, что она прячет от чужих глаз свет, а вовсе не трещины.

«Я пойду к горам», — так думает Яноро, петляя между белых домов с нарисованными дверьми, глазами, звездами, кто во что горазд.

Там, в горах, в самых дальних ущельях притаилась зима. Яноро вспоминает: слякоть, покрасневшие даже в варежках пальцы рук, сосульки напротив окон. Тонкая струйка холодной воды. К горлу подступает тошнота. Зачем тебе туда, маленькая смешная девочка? Из чистого ли упрямства? Она отпугивает эту мысль.

Бывают ли сны бесконечны? Она не знает. Но если выход есть, то он, должно быть, там: где реальность и сон сливаются воедино.

Яноро трет ключицы. Заклятие отзывается щекоткой где-то под кожей — не унять.

Горы у горизонта кажутся багряными и рыжими, как перья большой хищной птицы.

Если верить календарю, уже неделя, как наступила весна. Если верить погоде за окном… Нет, она тоже намекает на весну: утренний птичий щебет полон непривычной радости, по подоконнику стучит капель, ветки деревьев готовы вот-вот набухнуть почками. А что под мелкими лужами, подстерегающими у подъезда и на пешеходных переходах, иногда предательски прячется лед — ну, издержки климата, прекрасно знала, где выбирала остаться на еще одну зиму.