Весенняя почта - Аксенова Мария Дмитриевна

Янина радуется этим мелочам — вернее, заставляет себя радоваться, применяя прочитанный в Сети лайфхак: мол, если будешь улыбаться, то и настроение улучшится. Пока что от вымученных улыбок болят щеки, от подозрительных взглядов прохожих портятся и без того никудышные нервы, а коллеги пытаются вызнать, какое чудо заставило ее, неизменно хмурую последние недели, разулыбаться. «Чудо, — мрачно думает Янина, — это то, что я до сих пор на вас не сорвалась».

Откуда такая раздражительность — из-за усталости? Или, наоборот, усталость стягивает кривую маску дружелюбия и обнажает истинную суть?

Так или иначе, спустя три дня Янина решает, что насилие еще никому не помогло, и останавливает эксперимент.

Она ждала весну, она была бы рада улыбаться искренне, даже смеяться в голос, никого не стесняясь, как делала… Она же делала так раньше? Но весна робка, осторожна, замирает после каждого движения, как Янина, случалось, замирала перед возлюбленным своим чародеем; и под пальто все еще приходится надевать кофту, в карманах — носить перчатки, и пускай погода позволяет не прыгать после работы в троллейбус, а прогуляться, у Янины не хватает на это сил.

Все еще лужи. Все еще лед. Все еще нужно следить, куда ставишь ногу, а не беззаботно шагать вдоль дороги под музыку в наушниках; и перегруженный работой мозг не выдерживает. Янина однажды рискнула пройтись — и на полпути, чуть не плача, все-таки села в троллейбус и до самой своей остановки таращилась отупело в грязное пятно подтаявшего снега на полу.

…Но ведь были времена, когда Янина добиралась домой сквозь непогоду и тут же садилась за черновик рассказа или набросок в скетчбуке, не чувствуя ни голода, ни промокших под дождем носков, ни ломоты в висках из-за смены давления. Мир отступал — оставались только она (чистейшее сознание, практически отделенное от тела) и то, что рождалось, как по волшебству, под ее руками.

«Не хуже, чем у тебя, чародей, только твоя вотчина — сны, а моя — реальность».

Но как давно были те времена? Под каким ударом жизнь развалилась на две неравные части: ту, где тексты и рисунки радовали, и ту, где… Нет, нет, может быть, они порадовали бы и теперь, но откуда зачерпнуть сил хотя бы для первого — маленького — шага?

Когда-то у Янины был бездонный кувшин: черпай — не хочу. Сейчас у нее лишь несколько ложек, и уже к пробуждению они пусты.

Все время хочется спать, хотя в будни Янина наскоро готовит ужин и сразу ложится, а в выходные из кровати почти не вылезает. Уменьшать яркость лампы и экранов? Пить успокаивающий чай? Не пользоваться гаджетами? Это все ерунда: она отключается, едва завернувшись в одеяло, и просыпается — с трудом — только по звонку будильника; и с каждым днем чувствует себя все более разбитой, словно не спала вовсе.

…Не спала вовсе — ходила по безлюдным ли узким улицам, по ярмарочным ли площадям, слушала зов ли ветра, запах ли соли, перекатывала в ладонях причудливо расписанные камни, не драгоценные, но, говорят, волшебные…

Не помогают ни ударные дозы витамина D, ни тщательно рассчитанный баланс белков, жиров и углеводов, ни сладкий черный кофе утром, в обед и вечером. В какие только глупости не поверишь от безысходности — однажды, глядя в заляпанное зубной пастой зеркало в ванной, Янина шепчет:

— Что, если он и правда заколдовал тебя?

Замученное отражение молча облизывает сухие губы.

…Или, может быть, подсохнут лужи, распустятся листья — и все пройдет?

Яноро идет, считая собственные следы на мелком, словно шелковом, песке, и думает об именах. Здесь, в пустыне, нет ничего, что она сумела бы назвать, только изредка, если будешь внимательна, заметишь рябь на песке: то множит свои ходы шестилапая йорпа — маленький слепой зверек, чуткий к дневному зною.

Но у города, у белых его стен есть имя, верно? Даже если Яноро ничего не знает о нем. И у нее самой есть имя — там, в странном и глупом мире, куда она так стремится вернуться, сама не зная зачем. Яноро не помнит его, хотя, кажется, оно чем-то похоже на то, что она носит здесь и уж, во всяком случае, ничем его не хуже. Может быть, думает Яноро, может быть, если я буду идти долго-долго, если горы так и не приблизятся ни на шаг, пустынный ветер сточит мою память, как песок стачивает камни, сдвинет, как дремотно движутся барханы. Обратит ее в чистый лист, сотрет ее следы…

Но я буду помнить тебя, думает Яноро почти весело. Вместо монет в карманах перезваниваются и шелестят теперь безделушки: алый лист, формой похожий на чудную рыбу, камешек с бирюзовой прожилкой, лиловое перо, упавшая с чьей-то руки стеклянная бусина в форме свернувшейся змеи… «Я буду помнить», — обещает она. И город встает перед глазами словно живой: его разномастные здания, изукрашенные стены, цветная черепица, томная гладкость его мостовых, мелкие серые птицы, купающиеся в брызгах фонтанов, чернильные рыбы в прудах и лениво ловящие их трехцветные кошки… Но главное — неизгладимый отпечаток в ее памяти, глубокий, словно кислотой протравленный оттиск.

Наткнувшись на цепочку своих же следов, Яноро останавливается. В этом сне, где нет зеркал, где ни вода, ни стекло будто бы ни секунды не способны замереть на месте, все, что она знает о себе: коса с вплетенным по местной моде бубенцом, выступы косточек у запястий, осыпающийся фарфор ладоней да еще следы, но уж их она не спутает ни с одними другими.

Это ее след, левая стопа неловко завалилась вовнутрь на подъеме. И белые стены снова вырастают перед ней в легкой дымке кружащегося в воздухе песка. Яноро чувствует, как слабеют колени. Воздух пахнет пряностями и шоколадом. Под ноги ей насмешливый восточный ветер, имя ему, верно, Коварство, бросает алый лоскут, сорванный с гирлянды. Яноро поднимает его, прикрывает рот от вездесущего песка, растрескавшиеся губы.

Несмотря на жар солнца, ее бьет дрожь.

Это первый раз, когда сон пугает ее. Но что ей остается, кроме как идти?

Из-под ног ее прыскают в разные стороны ловкие йорпы, вокруг алых камней все изрыто их норами. «Что хорошо для них, то сгодится и для меня», — так думает Яноро, и садится в тени у самого большого камня, и жадно пьет из поясной фляги.

Как быстро кончились у нее деньги, но ничего, пойдет в ход иное. И платок, повязанный вместо пояса, и браслет с лодыжки, чей звон еще звучит эхом в отпечатках ее ног. Все сгодится на обмен.

«Но только не здесь, — думает она, — не в пустыне. Пустыне ничего не нужно от тебя — кроме, может быть, имени».

— Яноро, — говорит она вслух. — Янор-ин.

Чародей ли так нарек ее, сам ли город? Пустыня молчит. Слова Яноро — перекатывающаяся на языке галька.

Она сидит в тени камня долго, так долго, что самая любопытная из йорп высовывает из норы хоботок и две передних лапки с крупными когтями, перепачканными песком. «Повстречать йорпу днем — к удаче», — думает Яноро. А уж ей бы везение не помешало.

Ветер, заглянув ей через плечо, выдыхает знакомый аромат. Яноро оглядывается — и боится шевельнуться.

Город движется к ней, он все ближе и ближе, белые камни с вырезанными на них драконами и первыми из детей пустыни, с высокими воротами, чей скрип похож на поскуливание игривого пса.

…Где-то по другую сторону торговец во главе каравана соскакивает со своего меланхоличного зверя, и сплевывает, и бросает на землю тюрбан, и возносит к небу проклятия, обнаружив, что ворота, уже раскрывавшиеся перед ним, исчезли снова…

…Высоко в желтовато-белых небесах рябая птица теряет из виду свою добычу — маленького неосторожного зверька, высунувшегося из норки посреди дня…

…В какой-то паре сотен шагов торговка бойко предлагает исхудавшему путнику свой товар; путник думает, что умирает — у него не осталось воды, а до города еще три дня пути; он все равно покупает засахаренные фрукты, подвеску из крошащегося камня, отрез ткани; воду сердобольная торговка дает просто так, оставляя путника в полной растерянности…