Весенняя почта - Аксенова Мария Дмитриевна

Она ведь что-то вспомнила — там, во сне. Поняла что-то важное — но что? Мысль вертится у самого носа неуловимым юрким зверьком, прокладывающим ходы в песках, как же его… Нет, неважно, как его зовут, не об этом надо думать.

Но о чем?

Тревога не дает сосредоточиться: дергает за нервы, как за ниточки марионетки, вертит, как хочет и куда хочет. Не в силах усидеть на месте, Янина встает с кровати, подходит к окну, приоткрывает створку — и, когда прохладный воздух врывается в комнату, понимает: ей впервые за эту весну душно. Неужели кошмар встряхнул так, что она наконец-то проснулась по-настоящему? Несколько недель все было как в тумане, но сейчас мир не просто видим — осязаем и даже обоняем: с улицы пахнет влажным, дождем умытым городом. Так никогда не пахло в сухих и жарких снах, и…

Янина ведь любила — любит — этот запах. Янина хочет надеть кроссовки, накинуть пальто, выбежать на улицу и пойти куда глаза глядят, дыша часто и глубоко, до кружащейся головы; и даже делает шаг в сторону прихожей, но — ослабшие ноги не держат, приходится вцепиться в подоконник, и голова кружится уже сейчас, как от недосыпа. Нет, не встряхнул ее кошмар, проклятие на месте; то есть не проклятие, а упадок сил, или хроническая усталость, или депрессия — что бы ни было, оно не исчезло, лишь затаилось. Сейчас выровняется дыхание, уймется пульс…

«…и тогда тебя будет не спасти: ни в реальности, ни во снах».

Перехватывает горло: ну конечно! Там, во сне, она поняла, как спастись от проклятия, — и ничего, ничего не запомнила, ну надо же быть такой безголовой! А если заснет еще раз — уже точно не проснется, и выбора-то, получается, вовсе нет, ведь слипаются глаза…

А нужно ли спасаться? Что держит ее здесь — неужели запах влажного, дождем умытого города? И этого достаточно, чтобы цепляться за жизнь?..

«Но я люблю его! — с неожиданным упрямством думает Янина; дергает створку, распахивая окно, вздрагивает под порывом ветра, зато и паника, и мрак отступают. — И город из снов я люблю тоже и не хочу выбирать что-то одно!»

Тогда придется и в реальности спастись. Утешает одно: сны — ее часть, а значит, ответ, найденный в них, есть в голове, осталось только вытащить.

От проклятия спасает поцелуй истинной любви — или необязательно поцелуй, шире: просто истинная любовь. «Любовь, что движет солнце и светила…» И что же всегда двигало ее солнце? Что же двигало ее саму, давало силы вставать с кровати, занимало мысли по пути на работу и заставляло мчаться домой по вечерам?..

«Ну какая же ты безголовая!»

Янина бросается к письменному столу, торопливо, со стуком, выдвигает ящики: не этот и почему-то не этот, а ведь казалось, что должен быть… Где же, где же… Наконец-то!

Когда пришел первый сон о доме чародея, Янина подумала: «Вот бы написать о нем историю». Когда сны стали приходить снова и снова — решила, что это знак: история выбрала ее своим автором. Часами сидела за ноутбуком, берясь то за один сюжет, то за другой, выбирая рассказчиком то неведомого наблюдателя, то самого чародея, пытаясь то развивать события постепенно, то кидаться в гущу, а затем отступать на шаг и показывать, что к этому привело. Неизменны были лишь чародей, его дом и мир белых стен и красного песка, воздушных змеев и цветастых гирлянд, горького кофе и соленых сладостей.

Но выходило тускло и плоско, сколько ни удаляй написанное и ни начинай сначала. Ей, пишущей с детства, неплохо давались погони и драки, читатели хвалили напряжение, мол, ногти грызу на каждой главе, но мир и сны — они о другом: о янтарем застывшем времени; о тишине, в которой стук сердца различим не касанием, а на слух; о запахах соли, перца и ледяных трав, вползающих в комнату через занавешенное окно и дверные щели. Так Янина не могла: пробовала раз за разом, раз за разом же проваливались и в конце концов оставила это дело.

Теперь она неуверенно достает из ящика блокнот — большой, как альбом; затаив дыхание, открывает на середине… О, не угадала: здесь не тексты — рисунки.

Рисовать получалось лучше: статичные линии подходят снам больше динамичных букв. Вот бронзовый котелок, в котором чародей колдовал над кофе и сластями, вот кончик его косы… ой, нет, это ее коса, и в косу вплетен крошечный, но звонкий колокольчик, а вот распахнутая дверь, в нее заглядывают два человека в рогатых масках, у одного флейта, у другого маленький барабан — это местный праздник вроде колядок, и кто не против, чтобы к нему зашли, открывает дверь, а сам весь день варит какао с перцем, каждому гостю — по маленькой чашке, на два глотка…

Янина испуганно встряхивает головой: уселась на пол — и чуть не заснула, уткнувшись носом в блокнот! Критически оглядывает рисунки и признаёт: а ведь хорошие — сухие, как ветер, шершавые, как песок, и, как кожа, золотые, медные, бронзовые.

Хорошие, но недостаточно зыбкие. Вот если бы здесь и здесь растушевать края…

Позабытый азарт рождает дрожь в руках — или, может быть, свет, как во сне? Не позволяя себе задуматься ни на секунду, Янина тянется к цветным карандашам, лежащим в том же ящике, переворачивает страницу…

Чашки — зеленая с крокодилом, синяя с морскими волнами; из таких они с Агатой пили кофе в полуподвальной кофейне в центре города. Кухонный подоконник, из окна падает полоса света, четко виден узор линий на дереве. Набережная, спуск к воде, на нижней ступеньке — обточенные камешки и стеклянные осколки. Совсем забыла, что зарисовывать реальность нравилось ничуть не меньше снов! И тексты — она ведь писала не только о погонях, драках и смертях, но и, пускай в стол, о своей жизни: не автобиографию и не дневник, так, отрывки, в которых правильно подобранные слова превращали ночной поход до круглосуточного магазина в опасное путешествие сквозь вечную тьму.

…Как ее чародей превратил проклятие в тонкую золотую цепочку.

Янина закусывает губу. Любит ли она рисовать так же, как любила раньше? Любит ли писать?

…И ходить с Агатой в кофейни; и, забравшись на подоконник, наблюдать, как расцветает черемуха за окном; и долго-долго спускаться к набережной по одной из главных улиц, слушая то музыку в наушниках, а то и просто город.

Могут ли все эти глупые, но приятные мелочи сложиться в один большой смысл?

Кажется: каждая из них натягивает золотую цепочку проклятия, но почему же, почему она никак не порвется? Неужели просто вспомнить недостаточно?

Янина встает с пола, морщится, когда по затекшим ногам разбегаются мурашки, но медлить нельзя: любая лишняя секунда рождает парализующие сомнения, а она и так сомневается больше нужного. Прикрыть окно. Сложить в рюкзак блокнот, цветные карандаши и, поколебавшись, ручку. Переодеться в уличное — и тут-то кофта под пальто будет как нельзя кстати!

Она всегда мечтала выйти на рассвете в парк и в тишине (в которой стук сердца различим не касанием, а на слух), пока город спит, сделать пару зарисовок с натуры, или записать пару предложений, или хотя бы пару линий карандашом провести, или просто посидеть с открытым блокнотом на коленях, разглядывая бездумно мостики, уток на берегах реки, деревья над головой — и чувствуя такую любовь, что впору рваться сердцу.

И вот сейчас она — робкий, пугливый зверек — толкает дверь подъезда и спускается с крыльца. Если проклятие возьмет верх, если она уснет на скамейке и больше не проснется — что ж, значит, так тому и быть.

…Но по щеке мажет ветка черемухи с нежными листьями — и кажется: со звоном разлетается цепочка.

И как же, как же пахнет весной!

— Янор-ин! — выдыхает он, едва увидев ее в дверях. — Янор-ин!.. Ох, исчадие мое…

Он, конечно, замечает, что заклятия больше нет. Он, конечно, и не думает ревновать. Он ведь, в конце концов, неплохой человек.

— Янина, — строго поправляет она.

Город за спиной беснуется и пляшет под первым за долгие годы снегопадом.