Уроки греческого - Хан Ган

Она задержала дыхание и медленно выдохнула. В голове всплыло воспоминание лица матери в последние моменты ее жизни. В свои последние тринадцать часов она медленно дышала с приоткрытыми глазами и ртом. В это время к ней мчался брат с женой – около десяти лет назад они переехали в Аргентину – через Тихий океан, с пересадкой в Лос-Анджелесе. Она постоянно, без устали что-то шептала матери на ухо. Хоть и казалось, что та потеряла сознание, но единственным функционирующим чувством у нее был слух. Поэтому она по совету хосписа рассказывала матери все подряд.

Ей не приходилось выбирать, что именно рассказывать. Детство, лето, полдень, четыре человека плескаются в воде. Двор традиционного корейского дома, залитый тонким слоем цемента. Из шланга хлещет прозрачная струя воды. Папа и брат второпях наливают воду в ведра. Семилетняя, она кричит и бегает – вся промокшая с головы до пят. И мать, словно вдруг помолодевшая на двадцать лет и смеющаяся во весь голос, весело резвится и обливает своих детей с мужем водой.

Смочив темные губы матери влажным полотенцем, она приставила к своим иссохшим губам бутылку воды, сделала глоток и снова зашептала ей на ухо. Когда казалось, что больше она продолжать не может, то начинала шептать быстрее. А когда она-таки остановилась, это произошло. Что-то, словно птичка, вдруг покинуло тело матери, и это тело перестало принадлежать ей. «Мама, где ты?..» – пробормотала она в остолбенении, не в силах даже подумать о том, чтобы закрыть ее веки.

– Тогда мать ответила, что окружающий мир не почернеет; что будет и темно, и светло. Что все просто станет размытым. Я примерно понимал, о чем она говорит. Уже тогда мой левый глаз плохо видел, и когда я закрывал правый, все становилось размытым. Услышавшая это сестренка побежала на кухню. Она нашла полупрозрачный пластиковый пакет и приставила его к своим глазам: «Та-ак, вот это – диван, а это – книжная полка! Это белый цвет, а это – оранжевый. Даже с пакетом на голове все видно!» Вырвав из руки удивляющейся дочки пластиковый пакет, мать грозно на нее посмотрела.

Он наклонил бутылку к губам и выпил воды. Она заметила в его лице признаки извинений. Ему было приятно вспоминать родных. Его грубое и темное лицо смягчилось и слегка засветилось.

– Мать была страшным человеком. Она никогда не прощала никому издевок над моим зрением. Но мне очень повезло, что тогда у меня была сестренка. Ведь тогда она поняла, что скорое будущее отца и мое далекое будущее были не такими уж и страшными. А мать, когда дело касалось этой проблемы, была очень серьезной.

Она незаметно стала прислушиваться к нему и вскоре поняла, что внутри преподавателя живет что-то наподобие птички и что это теплое чувство вызывает у нее боль.

– Вы слушаете? – спросил он обеспокоенно, с перевязанной правой рукой и с наполовину пустой бутылкой воды в левой. Он вытянул руку и поставил бутылку на стол рядом с кроватью. – Вам еще не нужно идти? Ваши родные, наверное, уже волнуются.

Ее лицо помрачнело. Она вспомнила, как в детстве играла в прятки с двоюродными братьями и сестрами. Это было в родной деревне отца, в доме его младшего брата. Старшие дети завязывали ей глаза полотенцем и прятались. Когда ей казалось, что она что-то услышала, она тянула в эту сторону руки, и кто-то, не сдержавшись, начинал тихо хихикать. Поводив какое-то время руками в воздухе, она в итоге расстроилась и просто встала на месте. Когда сама сняла полотенце и осмотрела все открытые комнаты, поняла, что все выбежали наружу.

– Вы слышите?

Его лицо тоже слегка потемнело. Теплая птичка внутри него скукожилась и спряталась. Немного поколебавшись, она подала ему знак, слегка подергав ногой и коленом. Бутылку воды положила на стул.

Он не решался продолжить разговор. Посмотрел в сторону ее лица, которого не было видно.

– Когда я приехал в Сеул, оставив мать и сестренку в Германии, то взял билет в один конец. Я подумывал о том, чтобы взять билет туда-обратно с открытой датой возвращения, но почему-то мне не хотелось этого делать. – Чуть высунув язык, он смочил губы. Между предложениями он делал перерывы. Словно человек, пишущий в темноте и изо всех сил старающийся ровно разграничивать строки, чтобы они не пересекались. – Самолет полетел на восток… На восток на крыльях западного ветра. Смотря в окно, я каждый раз испытывал чувство, словно нас несет какая-то громадная стрела. И будто эта стрела целилась не в мишень, а за ее пределы – и со всей силы.

Она снова медленно и аккуратно подвигала ногой, подавая знак.

– Половина пассажиров была немцами, а другая половина – корейцы, но среди бортпроводников была только одна девушка-кореянка, и она спросила меня: «Что желаете из напитков?» Я засмеялся. Потому что теперь, начиная с этого самолета, я больше не был кем-то, кто отличался от других. – Он взял бутылку и промочил губы. – Когда я впервые приехал жить во Франкфурт – как иностранец, – мать переживала за меня. Потому что мы не были местными, и более того – мы были азиатами, поэтому она была абсолютно убеждена, что на нас все будут обращать внимание, поэтому нельзя ошибаться. Когда мы ходили гулять по выходным, мать ругалась с отцом из-за любой мелочи: «Ты собрался просто так выехать? А если у выхода не будет автомата для оплаты? На втором этаже ведь он был. И что, что далеко? Давай вернемся и оплатим там… Послушай, мы ведь иностранцы, понимаешь? Они ведь точно подумают, что мы пытаемся ускользнуть от платы за квартиру. А что, если вдруг не будет автомата у выхода?.. Нет, все не нормально. Зачем вообще в этой ситуации рисковать?» – На его лицо заползла горькая улыбка. – «Все нормально», «Не беспокойся», – грубо повторял отец. Однако спустя какое-то время я понял, что чаще всего мать была права. Потому что порой действительно местные относились к нам не совсем справедливо. Даже в школе, куда ходили мы с сестренкой. Даже в ведомствах и предприятиях, с которыми сотрудничал отец. Я помню ледяные взгляды, за которыми скрывались ненависть и неприязнь по расовому признаку.

Каждый раз, когда отец начинал утихать, она совсем чуть-чуть ерзала на своем месте, чтобы подать ему знак. Она провела ладонью по подлокотнику, по голове, потом снова замерла.

– Мама всегда была уставшая… Чтобы прокормить нас – вместо отца, – она переехала в Майнц, открыла там продуктовый магазин с товарами из Азии. После этого стала намного реже смеяться. В ее привычку вошло частенько ворчать. «Как так можно вообще!.. В этой стране нужно улыбаться каждому человеку, даже незнакомцам! Я уже просто хочу жить без улыбки. Хочу жить так, как хочется. Не буду улыбаться даже дома. Но если я не улыбаюсь, это не значит, что я злая, хорошенько запомните это».

Ее еле заметные движения отражались тенью на потолке. Когда ее лицо или ладонь слегка двигаются, тень в ответ колыхается словно в танце.

– В подростковом возрасте самым трудным для меня было улыбнуться. Мне было тяжело казаться позитивным и уверенным, постоянно быть готовым, улыбаясь, здороваться с людьми. Иногда смех и приветствия ощущались как работа. Бывали даже дни, когда мне казалось, что я не стерплю больше ни одной формальной улыбки. В такие дни я строил из себя азиатского хулигана, владеющего боевыми искусствами, опустив шапку пониже, сунув кулаки в карманы и скорчив на лице самое суровое выражение, на которое я был способен.

Две тени на потолке внезапно перестали двигаться. Они беззвучно соблюдали свои черные границы.