Пансионат - Пазиньский Петр

— Если таковые у них вообще имеются. — Пан Хаим многозначительно посмотрел на директора.

— Если имеются, — подтвердил директор. — Если они смотрят на нас, все-таки выживших. Но кто мы теперь? И кем были они?

— Говорят, что еврей тот, кто имеет еврейских внуков, — хлопнул пан Абрам ладонью по столу.

— Так и было раньше, так и было, — примирительно произнес пан Леон.

Пан Хаим помолчал. Хорошо им говорить. Сын, дочка в Швеции. Там его внуки. Не так, как раньше, но все же.

— А если нет, а если их у него отобрали, если не хотели, чтобы они у него были, то кто он теперь? Еврей? Гой? Чудо-юдо? — спросил он неуверенно.

— Тогда он местный еврей. Единственный в своем роде, — провозгласил директор.

— Да успокойтесь вы уже, — попросила пани Маля. — Хочется хоть немножко отдохнуть от этого.

— Четверг, покаянные молитвы. Такая у нас получилась беседа, — едва заметно улыбнулся пан Абрам.

Он почесал в затылке.

— Четверг, несколько часов и четверг закончится. До Судного дня еще долгий путь. Тогда живые будут держать ответ за свои деяния.

Я собирался уходить, но вокруг снова зазвучали их птичьи голоса. Осторожный шорох какого-то спора. Как в свое время пан Леон с паном Абрамом там, за стеклянной дверью. Все же это не они. Как доктор Кан с… Тоже нет. Кто-то вздохнул и заворчал, словно перетаскивал какие-то жуткие тяжести. Зашаркали подошвы. Послышался знакомый кашель.

Всего лишь эти двое: директор с паном Якубом. Они еще тут, исход еще не начался. Директор дома отдыха и его почетный гость, обитатель последнего бейт мидраша на втором этаже. Дни его уже сочтены, но он когтями цепляется за наш мир, уже хорошо зная, что дальше простирается лишь бездна шеола, в которой он никогда не встретит ни своего Моше Шпицера, ни товарищей по хедеру на улице Налевки, 39. Вот и бродит здесь вместе с этим, нашим хозяином и церемониймейстером, постоянно вписывающим в регистрационные книги уже никому не нужные фамилии прежних постояльцев. Они в одиночестве слоняются по лестницам, от глубоких подвалов до чердака, волокут по коридорам свои одряхлевшие тела и ищут неведомо чего, словно надеются ухватить лучи солнца, уже спрятавшегося за край неба. Это их литургия, их страстная вечерняя молитва, их хвалите Вечного Бога, достойного хвалы. Это их благословен Господь благословенный во веки веков, Ты, Господь, Бог наш, Царь Вселенной, который словом Своим наводит сумерки, мудро открывает небесные врата. Прежде чем придут те, что не существуют.

Они остановились напротив меня, на другом конце столовой. Две половинки разломленной тени. Потом мы долго вглядывались в опустевший клуб, где в это мгновение мрак и неотделимая от него лесная влага опускались на библиотечные полки, заставленные книгами из собрания пана Абрама и пани Течи.

Повеяло затхлостью. Директор протянул едва слышно:

— Да-а-а…

Теперь он казался старше пана Якуба. Оглядел свое королевство. Свои столы и стулья, свой разбитый кувшин. За чужие грехи, не собственные, совсем не так, как предвещал пророк.

Он прислонился к стене.

— Весной нужно будет смазать петли, чтобы так не скрипели, — пробормотал он.

— И тогда ты снова откроешь клуб? — спросил тот.

Директор скривил губы, словно глотнул кислого.

— Разумеется. Сядем посреди клуба и сыграем в бридж, — рассмеялся он. — Вдвоем. Будет тихо и свежо. Пока те не съедутся. Отдыхающие, — саркастически уточнил директор.

Пан Якуб сделал жест открытой ладонью. Не стоит преувеличивать. Вечно мы желаем слишком многого. После всего случившегося еще хотим, чтобы сюда вернулась жизнь. Нет, вы видели? Всякой наглости есть предел! Весна. Память об исходе из дома неволи, это означает время нашей свободы. Апрель того года, лишь один-единственный раз мы были свободны. Март, спустя несколько лет. Можно долго перечислять. Целый календарь, вечность с окончательным приговором, вынесенным на небесах, прежде чем человеческая душа камнем падет на землю.

— Отдыхающие приезжают весной, — отозвался он громко. — Не бойся, они еще не скоро приедут. Они еще молоды, зачем им? Но подожди немного, увидишь.

Директор изумленно взглянул на него. Что он такое говорит? Дежурный оптимист. Друг молодежи. Старый болван! Ничуть не поумнел, хотя столько времени прошло. На пороге смерти поверил в светлое будущее. А может, ни у кого мудрости не прибавилось? Ни у кого, сколько бы миллионов нас ни было. Осталась наша пустая таверна под открытым небом, на котором по ночам не светят звезды.

— Будут молодые, — процедил он. — Хорошо. Пускай будут, пускай никуда не едут. Останутся, не будут евреями, зачем им это?

Пан Якуб потер ладонью опущенные веки.

— Молодые сделаются старыми, это уж наверняка, и тогда они вернутся к тебе, — убежденно сказал он.

— Когда они сделаются старыми, от них все равно мало что останется. Кожа да кости, не считая забот, — заметил директор.

Пан Якуб недовольно покачал головой. Что за наивность! Чего он хочет! Помочь Господу, повернуть время и череду вещей вспять, смешать вечер с зарей нового дня? Да святится имя Твое, Вечносущий, что наводит на землю сумерки.

— Ани басар вадам, я человек из крови и кости, — медленно декламировал он. — Разве не это твердил Создателю сам Моше Рабейну? Неужто мы лучше него? Сказано: девяносто девять покинут этот мир от горя, и лишь один согласно воле Господа.

Директор вспылил. Он еще будет говорить! На каждую строку Писания можно найти три в ответ. Наши мудрецы не жалели слов для своей науки. Толстые пергаментные книги заполнены по самые края, чтобы этим двоим было о чем препираться.

— Что это за утешение, если я все равно не доживу? — прошипел он зло.

— Разве мудрец не сажает деревья для будущих поколений? — спросил пан Якуб серьезно. — Не так ли учит нас мидраш? Истина старше бессмертной души.

— Будущие поколения отравлены. — Директор покачнулся. — Станет горящей смолой земля, что ночью и днем не гаснет, будет вздыматься дым постоянно, пустынна из рода в род. Станут по ней ходить те. Или вот вроде него, недобитые.

Он многозначительно посмотрел на меня. Глаза сверкали. Что ты здесь делаешь? Перестань разнюхивать, возвращайся домой, к своим делам, ноги в руки и беги поскорее, перережь узы, забудь и оставь наконец нас одних.

— После нас уже ничего не будет, — прошептал он.

Пан Якуб не поддался на провокацию. Он мгновение потоптался на месте, с жалостью посмотрел на директора и прохрипел, сдерживая гнев:

— Вот ведь еврейское упрямство! Назло себе и мне спутать Сион с Эдемом. Чтобы у других отнять последнюю надежду! Где те? Какие те? Что ты плетешь?

Директор молчал. Пан Якуб затих. Мгновение гладил высокий лоб и снова отозвался, уже мягче:

— А ему позволь жить. Мешает тебе разве, что он сюда приехал? — Он повернулся ко мне. — Мы вам уже надоели? Да, молодой человек? Лучше девчонок лапать, чем слушать двух стариков.

Директор машинально поправлял загнутые углы пластиковой скатерти. Вынул из кармана мятый платок и стал нервно стирать чайные потеки. Потом сел на свое место и мрачно опустил голову.

— Еврейская судьба давит, как скала. — Голова его беспомощно склонилась. — Говорят: как приятно быть евреем! Того и гляди — раздавит это сладкое бремя, — истерически рассмеялся он.

— Спятил! — заявил пан Якуб. — Совершенно спятил!

Тот притворялся, будто не слышит. Только дрожал, переломившись пополам, озябший, и ужасно стучал зубами. Пан Якуб набросил ему на плечи свой шерстяной свитер, а когда и это не помогло — закутал в принесенное из холла узорчатое покрывало.

— Потом сделаю чай. Или, хочешь…

Он нагнулся и что-то шепнул ему на ухо. Директор пансионата еще больше съежился. Внутри него что-то гремело, словно пересыпались зернышки фасоли.

Пан Якуб раздраженно фыркнул. Посмотрел в мою сторону и движением подбородка показал на дверь.

— Нам уже пора, — распорядился он. — Молодой человек, у вас есть багаж?