Пансионат - Пазиньский Петр

— Да, наверху, — подтвердил я.

— В таком случае встретимся на крыльце. Собирайтесь. Ну, вперед! Не будем терять время, — добавил он то ли себе, то ли директору.

Тот не двигался, явно ошеломленный. Он напоминал потертого плюшевого мишку, мягкую игрушку, из которой сыплется истлевшая пакля. Поглядывал на пана Якуба с выражением болезненного упрека на лице.

— Не надо, перестань! Что за сцены ты устраиваешь?! — Пан Якуб был явно раздосадован. — Тебе необязательно с нами идти, мы отправимся вдвоем. А ты карауль наше гнездо. А то разворуют все. — Он положил руку мне на плечо.

Директор вздрогнул и жалобно спросил:

— Один?

— Я вернусь, только провожу его на станцию.

— Хорошо, только чтобы не получилось так, что это займет у вас несколько часов. — К директору вдруг снова вернулись силы и желание брюзжать. — Уже вечер. В лесу теперь небезопасно. Заблудитесь где-нибудь. Который час? Будет еще поезд?

— Не беспокойся, мы не пропадем, — отрезал пан Якуб.

— Как тебе угодно. Я приготовлю ужин.

Он вошел в канцелярию и, не попрощавшись, захлопнул за собой дверь.

Пан Якуб посмотрел на меня выжидающе:

— Идем же.

Похоже на нашу последнюю прогулку с паном Леоном в Лазенках. Старенький пан Леон. Когда-то он сидел с дедушкой в тюрьме. Голос ему изменяет, мало что удается разобрать, и лишь благодаря тому, что пан Леон уже, наверное, раз сто рассказывал эту историю, можно угадать смысл его затихающих слов. Тогда на спинку нашей скамейки вспрыгивает белочка и, недолго думая, вскарабкивается на неподвижное плечо пана Леона, словно пан Леон уже стал куском сухого ствола, на котором можно резвиться сколько душе угодно. Сидит так несколько секунд, а потом, передумав, ловко соскакивает на землю и бежит дальше. Мы некоторое время провожаем ее глазами, пока она не скрывается в высокой траве. Совершенно ясно — уж что-что, а видимся мы в последний раз.

Пан Якуб поторопил меня взглядом. Да, уже иду. Мрачный холл, просиженные кресла, расписание пригородных поездов в деревянной рамке, пробковая доска для объявлений. Гимнастика, реабилитация, массаж на дому. Уродство старых деревянных панелей, я только теперь это заметил. Скрипучая лестница, масляное освещение, вытертая ковровая дорожка. Никакой роскоши, но их тянуло сюда. Атмосфера. Маленькое, нищее прибежище в пустыне, остановка на пути скитаний. Наш ковчег. Тут они, мы были дома. И всегда будем.

Я медленно поднялся наверх, на цыпочках, опасаясь неуместности любого мало-мальски отчетливого звука. Но несмотря на все предосторожности, шаги гулко отдавались в коридоре, отражаясь от стен глухим эхом. Издалека донесся громкий смех доктора Кана. Будь здоров, молодой человек! Тут и минуты покоя не дадут. Сейчас его навестит пани Ханка. Кашель пана Хаима. Расставят с паном Абрамом на террасе шахматы. Стаканчики. Сын прислал пану Абраму из Швеции бутылку коньяка. Ритмичное постукивание о край плинтуса. Это снизу. Пан Даниэль идет на прогулку. Они беседуют с бабушкой о литературе и революции. Пан Даниэль тоже сидел с дедом в одной тюрьме. Теперь бабушка ведет его под руку. С другой стороны пани Марыся с освенцимским номером под радостно-цветастым платьем. Пан Хенек с искусственной челюстью. Доктор Каминьская, тот человек без руки. Столько людей и одна судьба. Так говорил пан Леон, когда ему уже не хотелось ссориться с паном Абрамом. Наша единая судьба, но мне-то что, кто станет переживать из-за судьбы, если нас ждет прогулка в лесничество и я стану бегать между соснами в полной уверенности, что все это навсегда. Наша единая судьба. Пан Абрам соглашается с паном Леоном. К чему препираться? Доктор Кан смеется своим звучным голосом. Как-нибудь выдержим. А что нам остается?

Вот комнаты второго этажа. В ряд. Каждая пять шагов в длину и четыре в ширину, разве что достанется люкс. Открытые настежь двери. У шкафа скатанный коврик. Стол, кремовая скатерть, кремовые занавески на окне. На кровати аккуратно сложенное клетчатое одеяло. Пышно взбитая подушка. Накрахмаленное белье, тоже сложенное стопкой, рядом с одеялом или на нем. Тумбочка, на ней вязаная салфетка, ночник грибочком и ваза с веточкой вереска. Таз, стакан в подстаканнике, тарелка, ложка, вилка и нож. Полочка для тапочек, вешалка и стойка для зонтиков. Комната пани Течи и пани Мали. А за ней моя, та, где мы когда-то. Та же мебель, та же рухлядь. Та же подстегивающая тишина, которую я предвкушал, когда все укладывались на лежаках в саду и замирали в лучах летнего солнца.

С разбросанных по столу фотографий глядели знакомые лица. Вот дядя Шимон и бабушка заговорщицки подмигивают мне, словно прогульщики, которых застукали на романтической прогулке во время урока математики. Словно они не до конца застыли, словно замерли на полпути между жизнью и смертью. Остановленные в танцевальном па, а толстяк с портфелем, который жадно смотрел на бабушку, провожает их взглядом, желая убедиться, что они не вышли за пределы кадра, тогда как сам он неподвижен, врос в тротуар с повернутой назад головой. И только округлая шляпа еще больше сползает ему на глаза, а тяжелое пальто, особенно выдающее течение времени, будто дымок, описывает круг над куском опустошенного пространства.

Я снова сложил их стопками. Бабушек, дядей Шимонов, дедушку, родственников и свойственников, друзей семьи. Быть может, пора всех их здесь оставить? Идеальное место, лучшего для них не найти. Когда и меня не станет, они на бумажных карточках превратятся в безвестную толпу из прошлого, скопище чужих неразличимых лиц, словно на портретах, которыми за гроши торгуют на блошиных рынках. А так — будут себе спокойно лежать на дне ящика в одной из тумбочек, от которой я на всякий случай оторву ручку, чтобы никому из постояльцев не пришло в голову в нее заглянуть. Или, лучше, закопаю их на дне балки, куда мы с паном Леоном, в предвкушении грядущей славы, ходили искать динозавров. Там уж точно никто не найдет, их прикроет и укутает одеяло легкого песка. Отведу их туда.

Потом я на мгновение остановился у окна, вглядываясь в поредевшую зелень сада. На улице было еще совсем светло, и теплый свет ложился на траву нежной складкой. За лысеющими стеблями открывался вид на близкий лес, и солнце осторожно клонилось к поросшей вереском поляне. Резкий послеполуденный аромат песка и нагретой коры, диких трав и полевых цветов проникал внутрь пансионата, невзирая на здешние, домашние, запахи. Мир дышал глубоко, мощными глотками смолистого воздуха, а жизнь во всех ее проявлениях била отовсюду, не обращая внимания на потухшие люстры и пригашенные бра, словно желая отомстить старым стенам за всю их нищету и немощь и поглотить целиком и полностью, не оставив ни малейшего дуновения памяти.

Пан Якуб ждал на крылечке. Стоял, чуть склонившись на один бок, и сосредоточенно ковырял палкой в большом цветочном горшке. Снова и снова подносил ее к лицу и внимательно исследовал консистенцию прилипших к кончику комочков глины. Меня он заметил, только когда я в конце концов вышел из дома, и с уважением посмотрел на мой маленький рюкзак.

— Наконец-то вы решились, в последний момент. Я уж было собирался оставить вас тут и идти на станцию, — ворчливо заметил он.

Пан Якуб был явно тронут, торжествен и смущен, и пытался скрыть это под привычной маской безразличия.

— Сперва присядем на минутку, — попросил он. — Перед дорогой. Старинная русская традиция. Вроде чаепития.

Мы развернули два стула лицом к саду, словно в театре. Пан Якуб поудобнее вытянул ноги. Достал из кармана пальто несколько мятных леденцов. Пересчитал их на ладони и отсыпал мне половину.

— Грустно со стариками, верно? — Он не ждал от меня ответа. — А впрочем, вы ведь сюда все равно только на пару дней… Проездом…

Проездом, молодежь всегда в движении. Вероятно, это он хотел добавить. Хорошенькое «проездом». Пара дней, несколько минут, а остался на всю жизнь. Иначе и быть не могло. Сюда меня привезли на первые летние каникулы. И этот дом, этот лес, пахнущий шишками, эта их судьба стала также и моим уделом. От него уже не убежишь.