Другая ветвь - Вун-Сун Еспер

— Кто — он»? — спрашивает Сань.

— Будущее, — отвечает мужчина.

Сань прищуривается. Ему кажется, он понимает большую часть из того, что мужчина говорит по-английски, но не понимает, в чем смысл всего этого.

Мужчина обходит вокруг стола и теперь стоит рядом с Са-нем, смотрит на него сверху вниз.

— Я вижу тебя, — говорит он. — Ты сидишь здесь, но ты… находишься в другом месте. Потому что я знаю, о чем ты думаешь.

«Что он знает?» — думает Сань. Судорожное беспокойство быстро распространяется от ступней по всему телу. Лицевые мускулы напрягаются, губы плотно сжимаются. И вдруг он снова чувствует ее губы, чувствует запах ее кожи. Взгляд падает на иероглифы, обозначающие Ингеборг, прежде чем упирается в сжатые кулаки мужчины прямо перед ним.

— Ты находишься далеко отсюда, — говорит мужчина, склоняет голову к плечу и обхватывает одной рукой подбородок.

Саню приходится откинуться на спинку стула, чтобы лучше видеть его.

— В сем-над-ца-том веке, — говорит мужчина. — Нет, скорее, в шест-над-ца-том…

Внезапно он наклоняется и вздергивает халат Саня вверх, чтобы рассмотреть его обувь. Сань чувствует запах пота и помады для волос. Мужчина, хмурится при виде сандалий Саня.

— Ты можешь ходить в них далеко?

— Я же сейчас здесь, — отвечает Сань.

Мужчина высокомерно смотрит на него.

— Не думай, что это делает тебя особенным.

Сань не отвечает.

— Чем ты занимался в Китае? — спрашивает мужчина.

По какой-то причине Сань не лжет, а отвечает:

— У моей семьи была бойня.

— Я обрабатываю мясо слов, — восклицает мужчина.

Сань кивает, хотя не очень-то понял, что мужчина имеет в виду. Он пытается представить семейную бойню. Внутренним взором обводит знакомое помещение, видит перед собой ножи и топоры, клетки с животными. Даже зарубки и порезы на колоде для рубки мяса всплывают в памяти.

— Что вы в Китае думаете о женщинах? — спрашивает мужчина.

«Он что, играет со мной?» — думает Сань и отвечает:

— Они красивые…

— …но глупые, — говорит мужчина, словно заканчивая фразу Саня. — О нет, ничего обидного, — продолжает он. — В Дании тоже есть женщины. В смысле, глупые.

Сань не знает, что и сказать. Он изучает лицо мужчины. Какова его связь с Ингеборг? Может быть, он считает, что Ингеборг глупая? Что Сань глупый? Сань сжимает предплечье там, где ее ногти впились в его плоть. Она сделала это только однажды, но с такой силой, словно укусила его. Четыре кровоточащих царапины на одной стороне и одна — с другой. Она вцепилась в него намного позже поцелуя — перед тем как им пришлось подняться и разойтись. Сейчас, когда он думает о ней, его удивляет сила собственных чувств.

— Я со всеми не знаком, — выдавливает он.

Мужчина фыркает и отворачивается.

— Я знаю о вас все, — произносит он почти печально, делает шаг в сторону, словно собираясь взять стоящую у стены трость, и Сань непроизвольно сжимается.

Но мужчина расплывается в подобии улыбки.

— Скоро я отправлюсь в путешествие, — говорит он. — Вокруг света. Собираюсь и в Китай. Так что посмотрим, кто из нас справится лучше. — Он испускает короткий мальчишеский смешок, а потом узкие губы снова смыкаются и лицо становится замкнутым.

— Желаю приятного путешествия, — говорит Сань. — Если вам ничего больше от меня не нужно, я пойду.

Его слова заставляют мужчину наклонить голову.

— Все вы разные, но все одинаковы.

Сань обходит его и тянется к ручке двери. Он слышит, что мужчина идет за ним на лестничную площадку.

— Подожди, — восклицает он. — Я учился на врача.

Сань поворачивается. Мужчина внезапно краснеет и поправляет пенсне. Потом, словно бы овладев собой, снова пришпиливает Саня острым взглядом.

— В Испании, в Мадриде, я ходил на бой быков, — говорит он. — Я видел, как лошадь, которую боднул бык, пыталась идти вперед, хотя у нее из распоротого брюха свисали кишки.

Она наступила на собственные кишки, и ей пришлось сесть на Пласа де Торос. Словно потерявшейся собаке. Так она и сидела, пока не завалилась на бок, вытянув шею на песке. Все это время бык, пикадор и бандерильеро бились дальше, не заботясь о лошади. Она просто лежала там, пока мальчик-конюший не подбежал, чтобы вонзить ей нож в спину, от чего она умерла. Но ничего еще не кончено. Потому что бык начал бодать сдохшую лошадь: она ведь казалось ему живой, когда он вонзал в нее рога. В зрительных рядах публика умирала от смеха, и пока бык развлекался с мертвой лошадью, бандерильеро вонзил шесть дротиков-бандерильо ему в спину. Наконец эспада ударяет его где нужно, клинок входит в плоть до самой гарды, кровь бьет фонтаном из пасти быка и он издыхает с последним «Му!».

Мужчина указывает на Саня.

— Ты понимаешь, о чем я?

Сань кивает и думает, сколько ступенек у лестницы.

Тут мужчина восклицает:

— Ты что, совсем не в курсе, кто я?

— Ты ее старший брат, — отвечает Сань.

Мужчина собирается что-то сказать, но тут весь гнев будто испаряется из его открытого рта. Когда он наконец что-то произносит, его голос звучит хрипло:

— Ты знаешь Тит? — По его щекам мгновенно распространяются красные пятна.

— Простите? — спрашивает Сань. Ему приходится подавить кашель, пока мысли мечутся в голове. Он думал, что разобрался в ситуации, но что, если мужчина и правда не тот, о ком он подумал?

— Передай ей привет… и скажи, — начинает мужчина. — Она упоминала… упоминала о кольце?

«Это ее жених? — думает Сань. — Ее муж?»

— Брось, — кричит мужчина. — Не надо! Мои книги выйдут в Китае. Уж будь уверен. Потому что когда я бью, тот, кого я ударяю, падает.

Сань коротко кивает, отворачивается, делает шаг и понимает, что нападения, которого он ожидает, не произойдет.

Когда он выходит на улицу, первым делом стремительно сворачивает за угол и только там останавливается Заводит руки за спину и опирается о стену. Высокое солнце клином вбивается в просвет между двумя рядами зданий, касаясь лучом его щеки. На долгое мгновение Сань закрывает глаза. А открыв, достает из рукава карту, которую Ингеборг просунула между прутьев решетки у Китайского городка. Сань был уверен, что мужчина вырвет ее у него.

Он расправляет карту. Это ее почерк. Ее — Ингеборг.

26

Выбор стоит между озером Сортедам или Пеблинге, и она выбирает Сортедам, потому что с первого взгляда кажется, что на нем не так много лодок. Но если верно, что сегодня все наоборот, то Сортедам это ведь Пеблинге, а Пеблинге — Сортедам.

Ингеборг становится в очередь, все еще напевая детскую песенку, которую никак не может выкинуть из головы.

День выдался теплый, окна в крайнем ряду домов Строительного общества ярко горят на солнце, словно бронзовые панели; дома же на стороне Нерребро постепенно уходят в тень. Легкий бриз несет с собой вечернюю прохладу. Перед Ингеборг стоит красивая, хорошо одетая пара с двумя детьми. Мальчик размахивает короткой веткой, а мать держит за руку его младшую сестру. На девочке белое платье без единого пятнышка. Все остальные в очереди тоже стоят парами. Молодые люди со своими девушками, друзья, сестры и братья. Только Ингеборг одна, но она вздергивает подбородок, потому что если наоборот — это наоборот, то есть они — одни, а она — нет.

Чепуха, которой Ингеборг пытается себя успокоить, испаряется в тот момент, когда она оказывается перед человеком, выдающим лодки напрокат.

— Вы одна? — спрашивает он.

Худой мужчина в кепке, среднего возраста, у него вытянутое безбородое лицо. Кожа на лбу, на щеках и на горле грубая, с красными полосками и мелкими царапинами в тех местах, где он расчесал ее. Губы мокрые, словно вся влага из его организма собралась на них. Одна рука безвольно свисает вдоль тела.