Мои Друзья (ЛП) - Бакман Фредрик

Али всё утро репетировала с хором — одинокий человек на планете. Когда пришло время выступать, хор стоял за занавесом и слушал, как зрители занимают места. Али вырвало в углу. Только она собралась убежать — занавес поднялся. Слишком поздно. Она стояла в луче прожектора в своём тонком платье: белые костяшки, красные щёки. Напуганная и беззащитная. Услышала, как в зале начали хихикать. Сначала тихо, когда все пытались не смеяться и смех выходил через нос, — потом это стало ревом. Али тянула и тянула платье, закрывая колени в панике, думая, что смеются над ней. Но тут она услышала кое-что ещё: остальной хор. Они тоже смеялись до истерики. Только тогда Али посмотрела на первый ряд зрителей. Там сидели её друзья. Йоар, Тед и художник. В платьях.

Они добежали домой и позаимствовали их из маминого шкафа Йоара. Все платья были слишком большими — все мальчики были слишком маленькими, — и их будут дразнить из-за этого каждый день до конца их времени в этой школе. Йоар из-за платьев будет драться столько раз весной, что директор мог бы просто переставить его парту к себе в кабинет. Йоару было всё равно. Оно того стоило за каждый удар — лишь бы Али поняла: она не так уж одна. По крайней мере, не всё чёртово время. Кому достаётся такой друг? Почти никому.

По дороге домой в тот день Али впервые рассказала мальчикам, как умерла её мать. Как та пела и смеялась и называла Али «моё сердечко». У неё были твёрдые мнения о телепередачах, и она обожала сыр. Она была целым человеком — а потом вдруг нет. Ехала на велосипеде и попала под машину. Ушла из дома однажды и не вернулась. Жила — и в следующую секунду была мёртвой.

— Мама любила, что я пела в хоре, когда была маленькой, — сказала мальчикам Али. — Она любила петь. Поэтому когда я пою, она будто… со мной. Знаю, это глупо. Типичное для маленькой девочки — думать—

Сзади Йоар перебил раздражённо:

— Ты должна идти так чертовски БЫСТРО?

Потому что в платье, к которому не привык, ходить быстро действительно непросто. Особенно если оно немного великовато: Йоар то и дело запинался, Тед без конца вытаскивал ткань из-за спины, а у художника соскочила лямка. Али обернулась и долго смотрела на своих мальчиков, потом пробормотала: «Вы все дерьмо. Все трое. Знаете это?»

Они кивнули. Она вытерла глаза тыльной стороной ладони. Потом художник пробормотал Теду: «Тебе идёт этот цвет».

— Спасибо, — улыбнулся Тед.

— Тебе тоже идёт! — ухмыльнулась Али Йоару.

— Хочешь подраться или что? — огрызнулся Йоар.

Она засмеялась так, что упала в куст.

Они пошли на пирс — он был покрыт снегом, солнце уже садилось. Но Йоар развёл маленький костёр, и они сидели там до сумерек, куртки натянуты поверх платьев, прижавшись так тесно, что была одна кожа на всех. Потом Тед вдруг набрался смелости и прошептал в темноту: «Я вас люблю».

Костёр трещал, волны плескались, ветер прокрадывался под платья. Потом Али прошептала: «Я верю в вас».

— Я вас люблю и верю в вас! — улыбнулся художник.

— Дерьмо, — пробурчал Йоар.

Они пошли домой счастливые. На следующий день в порту отцу Йоара рассказали, что Йоар пришёл на линейку в платье. Другие мужчины смеялись над его отцом, дразнили его, — поэтому вечером, когда тот вернулся домой, он избил Йоара жёстче, чем когда-либо. Бил его так, будто тот — грязь, будто у него нет пульса. В первые дни рождественских каникул Йоар просто лежал на кровати в подвале у Теда. Ему было так больно, что он не мог даже дойти до пирса. Именно тогда Али дала ему нож.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Этого последнего Тед Луизе не рассказывает. Ничего про нож.

Той зимой Йоар спрятал его на дне шкафа. Когда пришла весна — в землю под цветами в жестяном горшке за окном своей комнаты. Потом в рюкзак. Он не притрагивался к нему до лета, когда начал приближаться август и отец скоро уйдёт в отпуск из порта. Йоар всё надеялся, что придумает что-нибудь другое, что кто-то придёт и спасёт его с мамой — как в комиксах про супергероев у Теда. Но никто не приходил. Ещё одно лето они не переживут.

Поезд ненадолго останавливается на серой станции. Полиэтиленовый пакет танцует в ветре на платформе. На картине на полу птицы летят в небе, острый соус блестит в свете, трое друзей на пирсе смеются над пердёжем, — а художник — во всём вокруг них. В каждом мазке. Тед смотрит на танец пакета за окном и кусает губу. Он никогда никому не рассказывал историю своего детства. Есть некая граница чувств, которые готов разделить с другими, когда с самим собой-то еле справляешься. К тому же Тед — из тех, кому едва выносимо, когда официанты спрашивают, как еда: слегка слишком интимный вопрос.

— Мне нравится Али! — заявляет рядом Луиза.

— Вот сюрприз, — отвечает Тед.

— Почему сюрприз? — серьёзно спрашивает Луиза.

Тед издаёт вздох средних лет — это особый вид вздоха, он требует куда больше усилий, чем подростковый.

— Разве ваше поколение понимает иронию? — говорит он.

— Разве ВАШЕ понимает? — тут же отвечает она, и он не может понять — иронично это или нет.

Он решает, что она победила.

— У вас много общего. И с Йоаром тоже. Вы бы им понравились, — признаётся он.

— Спасибо! — восклицает Луиза.

— Это не совсем комплимент: между ними двумя на пятерых работало пять нейронов, — угрюмо отвечает Тед, но уголки рта у него плохие лжецы, и она успевает заметить улыбку.

— Всё равно спасибо, — ухмыляется Луиза.

Потом она рисует за ниспадающими волосами, а Тед смотрит на часы — немного раздражённо. Поезд так долго стоит на станции, что они уже выбились из расписания. Полиэтиленовый пакет танцует на платформе, будто насмехаясь над его тревогой, будто пытаясь сказать: смотри! Вот как легко сделать себя счастливым!

Художник, Йоар и Али, несомненно, все трое смеялись бы над этим — над тем, что Тед настолько невротичен, что завидует полиэтиленовому пакету.

Он снова идёт в туалет. Кажется, он достиг возраста, когда нужно идти, даже если ничего не пил с прошлого раза, — будто тело изобретает собственную жидкость. Ближе к сорока, возможно, начинаешь таять изнутри. Луиза видит, как он выходит — но к своему удивлению замечает, что он поворачивает в другую сторону и исчезает в следующем вагоне. Она на мгновение паникует: он собирается выйти? Куда ещё он мог идти? Когда он возвращается с газетой и кока-колой, она смотрит на него, как будто он только что вытащил кролика из шляпы.

— Где ты это взял? — восклицает она, потому что никакой шляпы нигде не видно.

— В вагоне-ресторане, — отвечает он, как будто это само собой разумеется.

— Я думала, такое бывает только в кино, — в изумлении бормочет Луиза.

— Нет, они бывают в… поездах, — говорит он.

— Мне и правда, и правда надо было учиться взламывать поезда, а не машины, — заявляет она.

— Не знаю, любите ли вы кока-колу, — говорит он, как человек, который никогда в жизни не встречал подростка.

— Ты шутишь? — говорит она, выхватывая банку из его рук, как счастливый енот.

Они с Рыбкой иногда воровали кока-колу в магазине — только когда было что отпраздновать, например если из приюта съехал какой-нибудь особенно тупой тип. Или вообще любой тип. Газировка ледяная на зубах — Луиза смеётся от мозговой заморозки. Смеётся и Тед — беззвучно; она просто видит, как его грудь покачивается на сиденье рядом.

— Вы слышали об интернете? — спрашивает она, глядя на газету у него в руках.

— Я люблю газеты, — бурчит он.

— Вы думаете, это потому, что вы такой юный? Вам трудно ездить на поезде? Вы скучаете по карете с лошадью? — спрашивает она.

— Смешно, — говорит он.

— Это называется сарказм. У вашего поколения он был? — ухмыляется она.

Он уже собирается сказать что-нибудь умное в ответ — что газеты лучше интернета, потому что газетой можно ударить человека по лицу, — но не успевает. Потому что в вагон входит контролёр, чтобы проверить билеты у новых пассажиров. Луиза поднимает глаза и шипит — чуть громче, чем нужно: