Мои Друзья (ЛП) - Бакман Фредрик

— Вот те птицы, — говорит Тед Луизе, указывая на картину. — Он нарисовал их для Али, потому что она любила птиц. И вот то красное марево на небе, видите?

— Угу, — говорит Луиза с широко раскрытыми глазами — нос так близко к картине, что кажется, вот-вот провалится в неё.

— Я помню, как читал кучу напыщенных критиков в серьёзных газетах, которые писали, что это гениально — то, как он поймал свет в этом красном. Но это было не свет и не гениальность. Это была просто Али.

— Что? Он поймал её свет?

— Нет, я имею в виду, что это была Али буквально. Она обожала придумывать дурацкие игры, и тем летом, когда нам было четырнадцать, придумала одну: надо набрать в рот острый соус и откинуть голову назад, а потом пытаться рассмешить друг друга. Йоар выиграл. И Али разбрызгала острый соус по всей картине.

Луиза долго смотрит на картину — с таким видом, будто изо всех сил сдерживается, чтобы не протянуть палец и не попробовать небо на вкус.

— Значит, он нарисовал вас троих, но не себя? — спрашивает она, глядя на коробку с прахом.

— Да, — говорит Тед, почти лаская воздух над картиной. — Он говорил, что сам — это всё остальное, всё вокруг нас: вода и воздух.

— Он был светом, — шепчет Луиза.

Тед снова думает, что художник был прав. Одна из нас. Поэтому рассказывает ей:

— Все лучшие и худшие идеи, что у нас когда-либо были, — от Али. Она подбивала Йоара на столько глупостей. Однажды они вместе угнали машину. В другой раз она уговорила Йоара высушить мокрые носки в тостере — и он едва не поджёг мамин дом! Но это была и её идея, чтобы картина была о… нас. Её лучшая идея.

Он замолкает. Как странно, думает он, то, как мы помним. Что пытаемся удержать — и от чего изо всех сил хотим избавиться. Пока поезд движется к приморскому городку, где он вырос, он рассказывает Луизе историю своих друзей — но не всю. Рассказывает то, что в силах вынести, но не всё, что на самом деле произошло. Рассказывает лучшие воспоминания об Али, о том, что это она дала художнику идею для картины. Но не упоминает, что именно она дала Йоару нож.

— Нам только исполнилось четырнадцать, — говорит он вместо этого.

Это было в сентябре, рассказывает он. Учебный год только начался, когда она вынырнула из-за угла. Конец большой перемены. Тед, Йоар и художник прятались в дальнем конце одного из коридоров — они ходили в школу, полную хищников, где всё было вечным обратным отсчётом до преследования. В таких условиях учишься прятаться. Но они услышали яростный крик и громкий хлопок — и Али промчалась мимо, как ослепительная вспышка, как сердечный приступ. Они никогда не встречали никого, как она, — такое везение редко кому достаётся. Один глаз был подбит, костяшки в крови, и дверь, которую она захлопнула за собой, вела в кабинет директора. Тед случайно поймал её взгляд, и первое, что она крикнула ему: «ЧТО УСТАВИЛСЯ?!»

Было ли когда-нибудь время до неё? Невозможно. Тед и художник стояли с ртами, как полными клея, — поэтому, конечно, Йоар набрался смелости первым:

— Эй, Али. Кто победил? — весело спросил он, кивнув на окровавленные костяшки девушки.

Её глаза мгновенно наполнились ненавистью — так, что Йоар отступил назад: явление почти экзотическое, художник за всю жизнь не видел, чтобы тот сделал хоть шаг назад. Девушка была едва ли на полголовы выше Йоара, но казалась трёхметровой, когда наклонялась вперёд и рычала:

— Как ты меня назвал?

Йоар развёл руками — потрясённый, обиженный и напуганный одновременно.

— Али! Как Мухаммед Али! Боксёр! Я просто спросил, с кем ты дралась, чёрт возьми, что с тобой?!

Девушка остановилась на полушаге. Наклонила голову набок — как удивлённый питбуль. Потом лицо её треснуло — и вырвался огромный смех.

— Али. Нравится, — улыбнулась она. — Али… Али… Алиии…

Она примеривала имя, глядя на мальчиков по очереди — пусть покатаются в зрачках. Мальчики не могли знать, что ей четырнадцать лет и она одна на планете. Это всегда было непостижимо — что такой человек может быть одиноким. Они не знали, что несколько месяцев назад она стояла на крыше и едва не прыгнула. Не знали ничего о её темноте, о том, как ей больно, что её тонкое тело — бушующий огонь внутри. Они не знали, что она только переехала в их город и решила в то утро: либо умереть, либо найти новую жизнь. Новых друзей, новые шутки, новое… всё. Может, даже новое имя — если кто-нибудь предложит.

Али? Сойдёт. Мальчики? Они ничего этого не знали. Просто оказались самыми везучими мальчиками на свете.

Али провела пальцами по подбитому глазу и пробормотала: «Подралась с одним в спортзале, потому что он сказал, что я бросаю мяч, как маленькая девочка».

Йоар взглянул на её костяшки и констатировал: «Ты дерёшься не как маленькая девочка. Он это понял, или как?»

— Понял быстрее, чем прихватил понос, — ухмыльнулась Али.

Хохот Йоара прокатился по коридору — и с этого момента они принадлежали друг другу.

Двадцать пять лет спустя Тед на мгновение замолкает в поезде. Это была осень, когда им только исполнилось четырнадцать. За ней пришла зима, потом весна — и затем то лето, когда им исполнялось пятнадцать. Их последнее лето детьми. Али действительно была второй жизнью Йоара. У них было чуть больше года — только друг для друга. Кто успевает за такое время по-настоящему узнать человека? Если вам приходит в голову этот вопрос, значит, вы там не были. Значит, вы никогда так безумно не влюблялись, никогда не были в зависимости от чужого дыхания. Даже если бы любовь Йоара и Али длилась восемьдесят лет — она уже была всем с самого начала: яркий свет, громкие взрывы, сердечные приступы.

Тед бросает взгляд на Луизу, слабо улыбается и говорит:

— Вы сказали, что на картине похоже, что мы смеёмся — как будто кто-то пернул. Что не понимаете, как можно нарисовать смех. Это потому, что он нарисовал смех Али.

— И острый соус? — ухмыляется Луиза.

— И острый соус, — смеётся Тед.

Они сидели в параллельных классах: Йоар и художник в одном, Тед в другом, Али — в третьем. Они не искали друг друга после школы — просто вместе плыли в толпе, как будто это было неизбежно. Они никогда не договаривались, что Али ходит с ними на пирс, — она просто ходила. Они лежали там на спинах, под головой — рюкзаки, море с трёх сторон, в последний жаркий день года. На следующий день осень вырвет сентябрь из усталых рук лета. Али курила их сигареты и спросила восхищённо:

— Где вы их украли?

Йоар, который в жизни украл почти всё на свете кроме сигарет, пускал кольца дыма размером с пончик и весело ответил:

— Купили.

— Вы богатые, что ли? — удивилась она: богатых детей она встречала, и если эти трое богатые, она подумывает отправить их в море.

— Нет. Мы сдали залоговые банки от пива отца Теда, — сообщил Йоар.

Тогда Али повернулась к Теду и посмотрела ему в глаза так прямо, что он покраснел. Они лежали щеками на рюкзаках, мир под прямым углом и лица так близко, что он чувствовал её дыхание на ресницах.

— Мой папа тоже много пьёт, — сказала она.

Тед ответил так, как всегда отвечал: так тихо, что первые слова упали в воду:

— Мой папа больше не может. Он умирает. Но кладовка ещё полна пивом, так что мой старший брат его пьёт.

Это был первый раз, когда Тед сказал это вслух кому-нибудь. И про пиво, и про то, что умирает.

— Это грустно, но и приятно тоже, — сказала Али.

И Тед подумал тогда, что это и правда, наверное, приятно — что его старший брат пьёт папино пиво в одиночестве на кухне по ночам, а Тед тайком сдаёт банки. Медленно, медленно они опустошали кладовку — молчаливое, но общее горе двух братьев.

— Спасибо, — прошептал он тогда, и она поднесла пальцы как можно ближе к его руке — не касаясь.

Он до сих пор чувствует её на коже, двадцать пять лет спустя. Он сидит в поезде и вдруг смеётся — счастливый туман оседает на стекле.

— Помню, думал: она идеальный человек. Какое-то время. А потом увидел, как она плавает, — и прошло. Она плавала, как осьминог со спазмом…