Мои Друзья (ЛП) - Бакман Фредрик

— Маме взбрело в голову, что нужно срочно пересадить все растения в квартире, пришлось помогать, — объяснил Йоар друзьям.

Те, конечно, видели, что он что-то скрывает, — но трудно найти правильные слова в четырнадцать лет. Поэтому сказали единственное, что было:

— Здесь.

— Здесь, — улыбнулся Йоар.

Когда они пошли к пирсу, он так крепко держал лямки рюкзака, что костяшки побелели: именно там теперь лежал нож. Он понял, что не может убить отца, пока дома мать: она была слишком подозрительна. Нужен другой план. Тед шёл рядом — несчастный, чувствующий боль друга, но бессильный что-то сделать. Вместо этого Тед сделал кое-что совсем неожиданное: рассмешил. Мимо пробежала белка и скрылась на дереве, и Тед крикнул:

— Артишок!

Если бы вы слышали, как засмеялись его друзья, — никогда бы не догадались, над чем. Но более освобождающего хохота эти улицы никогда не слыхали. Потому что когда Тед в двенадцать лет познакомился с Йоаром и художником, он почти не решался говорить — всегда так боялся произнести слова неправильно. Он был ребёнком иммигрантов: уехал слишком маленьким, чтобы свободно говорить на старом языке, но достаточно большим, чтобы акцент в новом навсегда остался заметным. Он привык к тому, что когда слышал смех других детей — обычно смеялись над ним. Но Йоар и художник смеялись иначе — без злобы. И впервые с ними Тед решился болтать. Для ребёнка не было большей защиты.

Однажды он рассказал им, что новый язык давался ему так трудно, что он научился читать только в десять лет. До этого всё было хаосом согласных. Старший брат обманул его: сказал, что слово «белка» — это «артишок». Несколько лет, когда Тед видел пушистого зверька в парке, он думал: «Артишок». Первый раз, оказавшись с мамой в супермаркете уже после того, как научился читать, он прочёл «Сердца артишоков» на банке и не посмел открыть рот. Просто пошёл домой с мыслью, что люди в этой стране — самые жестокие в мире.

Его друзья попадали от смеха, когда он рассказывал это в двенадцать лет. Теперь, в четырнадцать, смеялись ещё громче.

— Когда я был маленьким, я убедил маму, что люди с аллергией на шерсть не могут есть киви, — захихикал Йоар, а когда остальные совсем перестали дышать, добавил: — Она до сих пор в это верит!

Его смех долетел домой, до открытого окна, в квартиру. Мать стояла там с землёй на руках и улыбалась от уха до уха. Быть родителем так странно: вся боль наших детей принадлежит нам. Но и радость тоже.

Пока друзья шли к морю и пирсу в тот день, он стал одним из лучших послеполудней всего лета. Может быть, они даже запомнят его как одним из лучших в жизни. Впереди были другие дни, куда темнее, — но этот был другим. Художник крепко держал свой рюкзак: там лежали все таблетки, которые он утащил из аптечки в ванной у отца Теда. Йоар ещё крепче держал свой: там был нож. Но Тед вытряхнул из рюкзака печенье, и художник заставил Йоара съесть одно тоже, — и это было самое сухое печенье, которое им когда-либо доводилось пробовать.

— Это печенье такое сухое, что кажется — это оно меня ест, — произнёс Йоар непослушными губами, будто кончилась слюна.

Они захихикали, рассыпая крошки, как снежинки, — и в тот момент, наверное, казалось, что всё может обернуться хорошо. Они шли по улицам, прочь от своих домов, через большую стоянку, где стояла машина отца Йоара. До конца того лета они прибегут с другой стороны и увидят там вместо неё полицейскую машину. Однажды мужчины из портовой бригады будут стоять под окном комнаты Йоара с пустыми глазами и душами, полными стыда. В квартире будет пахнуть геранью и лавандой — и на полу будет лежать тело.

Но не сейчас, не сегодня: ещё только июнь. Солнце ещё светит над морем, пирс ещё пахнет пердёжем, и артишоки всё ещё гоняются друг за другом по деревьям.

Йоар огляделся, потом повернулся к художнику и Теду и спросил:

— Где Али?

Странные вещи помним мы из детства. Как очевидными кажутся некоторые вещи задним числом. Будто четырёх друзей всегда было четверо, а не трое. Или будто всемирно известная картина называлась «Та, с морем» с самого начала. Разумеется, это было не так, поначалу. На самом деле картина должна была называться «Мальчики и она».

— ЗДЕСЬ! — проревел где-то голос позади мальчиков в тот летний день.

И из-за угла вылетела Али.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Всем следовало бы разрешить быть четырнадцатилетними гораздо дольше одного года. Есть столько других возрастов, которые можно было бы пропустить: тридцать девять, например, — возраст, без которого Тед охотно обошёлся бы. Желание сходить в туалет теперь накрывает куда чаще, чем он рассчитывал. Тело начинает будить его ночью — он подозревает, что это месть: тело злится, что он его держит живым. Однажды художник прочитал статью, что скоро люди смогут жить до ста пятидесяти лет. Тед нашёл эту идею невыносимой: при таком раскладе к тому времени он уже ничем не будет заниматься, кроме как ходить в туалет.

Поезд дёргается, скрипит и стонет — будто ненавидит быть поездом. Это не способствует терпению человека, которому нужно в туалет. В конце концов Тед сдаётся. Решение это непростое: различные части его скелета скрежещут, как сахарные кубики под ногой, пока он разворачивает тело и протискивается мимо Луизы. Туалет тесный, и сиденье слишком узкое — о чём в молодости не задумываешься. Он протирает все поверхности, прежде чем сесть; по дороге стукается головой об разные части обстановки четыре раза. Закончив, аккуратно закрывает крышку, прежде чем смыть. Тут он слышит внутри голос художника — тот всегда смеялся над страхом Теда перед микробами. Художник отказывался верить, что если смывать с открытой крышкой, все микробы разлетаются по воздуху, — что доводило Теда до безумия. Ещё сильнее доводило другое: через две недели после переезда Тед собирался постирать покрывало, и художник воскликнул: «Его СТИРАЮТ?» Он использовал одно и то же годами. Когда Тед понял, что готов стошниться от одной мысли об этом, художник пообещал: «Постираю завтра!» — но Тед мягко отказался: «Не надо. Сегодня ночью я его сожгу».

Мозг такая странная вещь — что в нём застревает.

Он выходит из туалета и пробирается к месту. Луиза встаёт, он протискивается к окну. Он наивно надеется притвориться, что заснул, — но не успевает даже закрыть глаза, как она спрашивает:

— Вы обычно отмечаете Пасху?

— Нет, — вздыхает он.

Она понимающе кивает.

— Вы не любите Иисуса? Некоторые люди, которые не любят Иисуса, не любят Пасху. Хотя знаете, кто тоже, наверное, не любил Пасху? Иисус.

— Я ничего не имею против Пасхи. Или Иисуса, — говорит Тед.

Она обдумывает это, потом спрашивает:

— Вы не любите яйца? Некоторые не любят яйца. Я не то чтобы ОБОЖАЮ яйца, но мы красили их в школе, когда я была маленькой, и мне нравилось. Однажды я спросила учительницу, можно ли раскрасить яйца под ниндзя, и когда она согласилась — я покрасила все яйца в белый цвет. Она не поняла шутки.

Тед не отвечает, и она принимает это за знак продолжать.

— Рыбка не любила есть яйца — считала отвратительным есть нерождённых цыплят. Но знаете, что она ела? Курицу! И при этом говорила, что странная — я. Потому что когда я была маленькой, я думала, что Дед Мороз и Иисус — одно лицо. Я ужасно запуталась, когда впервые услышала про Распятие.

— Ладно, — коротко кивает Тед — в надежде, что этого будет достаточно для завершения разговора. Конечно, ни в коей мере.

— Почему вы хромаете? — спрашивает она.

— Я не хромаю, — говорит он — тонкий намёк на то, что не хочет это обсуждать.

— Хромаете! Я заметила, когда вы бежали по перрону! — отвечает она так, будто тонкий намёк — это нечто, что она опознала бы, только если бы он врезался ей в лицо.

— Со мной кое-что случилось несколько лет назад, — вздыхает он.

— Что это значит?

— Несчастный случай.

— Слушайте, Господин Заумный, вы когда-нибудь думали о том, чтобы просто говорить нормальными словами? Что произошло?