Мои Друзья (ЛП) - Бакман Фредрик

Он массирует веки.

— Я упал.

Она ждёт продолжения, но ничего не следует. Она бормочет:

— Отличная история! Захватывающая!

Он кусает верхнюю губу, потом нижнюю.

— Это долгая… — начинает он.

— О нет, только не долгая история! Только не когда мне так много надо сделать прямо сейчас! — с драматическим жестом в сторону вагона восклицает она.

Он смотрит на коробку с прахом — обвиняющим взглядом, как будто это вина праха. Он измотан. Сердце разбито. Он не понимает, что на него нашло, — но прежде чем успевает подумать, произносит правду:

— Меня ударили ножом.

Глаза Луизы округляются до размеров часов богатого старика.

— Серьёзно?

Тогда Тед делает кое-что очень, очень странное. Шутит.

— Если бы не серьёзно, я бы спросил вас, как снять однорукого с дерева.

Луиза настолько удивлена, что сначала молчит, потом, когда наконец начинает смеяться, брызжет слюной на пиджак Теда. Он в панике пытается вытереть её рукавом, и она хохочет ещё громче:

— Стойте! Вы только намазываете! Делаете хуже!

Он совсем не смеётся, когда спрашивает:

— Вы не можете даже смеяться нормально?

Луиза закатывает глаза.

— Вы всегда столько ворчите? Вас поэтому кто-то ударил ножом?

— Нет! — огрызается он.

Она извиняющимся образом пожимает плечами.

— Ладно. А почему тогда?

Он продолжает тереть пиджак, сожалея о каждом сказанном слове:

— Это был… ученик в школе, где я работал. Он пытался ударить ножом другого ученика. Я вмешался.

— Не очень умно, — говорит она, стараясь казаться смешной, хотя на самом деле немного впечатлена.

— Да, не очень умно, — соглашается он и закрывает глаза.

Несколько ироничным кажется тот факт, что более чем через двадцать лет после того, как Йоар спрятал нож в горшке с цветами, другой подросток ударил Теда ножом. Ещё до этого он был хрупким. После же казалось, что даже у ветра острые края. Он до сих пор видит оба ножа в ночных кошмарах.

— Вы были близко к смерти? — спрашивает Луиза.

— Нет, — лжёт он.

Луиза смотрит на него скептически.

— Вас ударили ножом — и вы не были близко к смерти?

— Это… долгая история… я потерял много крови, — ворчит он.

— Но вы не умерли, — заключает она.

— Вам нужно работать детективом — от вас ничего не скроешь, — заключает он в ответ.

Она не кажется обиженной его сарказмом. Он невольно думает, что должна была бы немного обидеться. Типичные подростки: поколение, которое, кажется, обижается на всё, — а оскорбить их на удивление трудно.

— Значит, вы спасли жизнь тому ученику? — спрашивает она.

— Трудно ответить на это, — вздыхает он.

— Почему?

— Потому что это гипотетический вопрос.

Её это не особо беспокоит.

— Вам было страшно? — спрашивает она.

— На это я тоже не могу ответить, — говорит он.

— Потому что это тоже один из тех гипно-тических вопросов?

Тед наконец перестаёт тереть пиджак. Грудь его поднимается и опускается с отрешённостью, для понимания которой, видимо, нужно начать терять волосы.

— Нет. Потому что вопрос предполагает, что я перестал бояться.

Луиза после этих слов молчит целых три минуты. Возможно, личный рекорд.

— Когда это случилось?

— Чуть больше двух лет назад.

Она смотрит на коробку с прахом.

— Тогда вы и переехали к нему?

Тед протирает очки — чтобы иметь повод поморгать тысячу раз. Потом из него вырывается куда больше слов, чем он ожидал:

— Да. Он… несколько лет просил меня переехать к нему, но я всегда отвечал, что у меня настоящая работа — я не живу в маленьком мире Питера Пэна, как он. Но когда вышел из больницы, не знал, что делать. Было слишком страшно возвращаться в школу. Мне… мне очень нужен был тогда мир Питера Пэна. И я поехал. Когда добрался, впервые за очень долгое время проспал целую ночь.

Руки у него дрожат, когда он надевает очки обратно. Скотч начинает отставать, они снова кривые. Когда он проснулся после операции, художник был первым, кому он позвонил. И только много позже художник признался, что той ночью был так пьян, что едва не утонул в ванной.

— И что было дальше? — спрашивает Луиза, терпеливо подождав почти целых двенадцать секунд.

— Я остался на несколько недель. Они превратились в месяцы, потом он заболел, и…

Он кусает верхнюю губу, потом нижнюю, потом язык.

— Значит, вы так и не вернулись домой? — говорит Луиза.

— Он был моим домом, — шепчет Тед.

Луиза молчит целую вечность — почти минуту, — потом спрашивает:

— Вы были единственным, кто за ним ухаживал?

— Нет-нет, у него были врачи, медсёстры, многие…

Она качает головой.

— Я имею в виду — из его друзей. Я просто… думала: если кто-то настолько известен, у него, наверное, куча людей, которые о нём заботятся.

Тед смотрит в окно. Думает о красивой квартире, обставленной знаменитым дизайнером за бешеные деньги. Вспоминает огромный обеденный стол на шестнадцать стульев — один из них чуть более потёрт, чем остальные.

— Его искусство боготворили. Его любили миллионы. Но между тем, что тебя любят, и тем, что ты получаешь любовь, — есть разница, — говорит Тед, но быстро обрывает себя, как будто на этот раз его мозг захлопывает двери, — уже достаточно личного?

Луиза узнаёт этот взгляд.

— Вы теперь спите по ночам? — любопытно спрашивает она.

— Нет, — признаётся он.

— Я тоже. Не так, как когда Рыбка была в одной комнате. Я привыкла слышать её дыхание.

Тед смотрит на коробку с прахом. Потом бросает взгляд на Луизу, слабо улыбается и говорит:

— Он храпел.

— Рыбка тоже! Просто ужасно! Звучало, как будто кто-то душит динозавра!

Тед громко смеётся. Горло болит от этого — будто тело

забыло, как это делается.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

— Мы никогда не встречали никого, как она.

Вот как начинает Тед — не отрывая взгляда от стекла окна. Как странно, думает он, что мы выбираем, когда рассказывать историю. Почти никогда не начинаем с начала. Потому что на том пирсе тем летом, когда художник писал картину, было четыре лучших друга. Али примкнула к компании последней — но если вы думаете, что это делает её наименее важной, вы ничего не понимаете. Значит, вы никогда не были в зависимости от другого человека. Тед познакомился с Йоаром и художником в двенадцать лет. Те двое знали друг друга почти всю жизнь. Но никто из них не мог вспомнить детство без Али. Им только-только исполнилось четырнадцать той осенью, когда она ворвалась в их жизни, — но мысль о том, что могло существовать какое-то время до её идиотского, идиотского хихиканья? Невозможно.

— Её смех звучал как рой насекомых, — рассказывает он Луизе. Так и было: дикое жужжание от живота к губам. Эта девушка была хаосом — от нечёсаных волос до неукротимого сердца. Она была их второй жизнью.

— Когда она была в хорошем настроении, пела по-французски — что было одновременно прекрасно и невыносимо, потому что французский у неё был отличный, а слух — ужасный. Йоар говорил, что она звучит, будто у неё сломан ремень генератора. Может, так и было — Йоар ничего не понимал в пении, зато очень хорошо разбирался в ремнях генератора… — вспоминает Тед, и из Луизы тоже вырывается рой насекомых.

— Разумеется, неважно было, как она поёт, — продолжает Тед. — Потому что когда Али была счастлива, она танцевала так, что оставляла следы на пирсе — а это можно простить человеку почти за всё.

Он объясняет, что это было к счастью — потому что прощать её приходилось нередко: она была совершенно безалаберной маленькой сумасшедшей. Когда Али приходила идея, её глаза выглядели так, будто кто-то поджёг медоеда и выпустил его скакать у неё в мозгу. Плохие идеи у Йоара были, надо сказать, — но на любительском уровне. Через пару месяцев с Али он стал профессиональным идиотом. Или «иидиотом», как произносил Йоар, — и тогда они с Али смеялись так, что Тед до сих пор слышит эхо в себе, в поезде, двадцать пять лет спустя.