Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр

— Кто его родные? Пусть зайдут и заберут.

Я ответил:

— Родной я. Ближе никого нет. Отдайте его мне.

Субханаллах! [34] — одному Аллаху назначать точный момент смерти. Когда мы его забрали, его уже объявили умершим, но это было не так. То ли врачи ошиблись, то ли просто не захотели его лечить. На улице он снова открыл глаза и сказал:

— Я же просил — отвезите меня к сестрам в белом.

Я поцеловал его в лоб и пообещал все исполнить.

Мы повезли его через город к югу, нас было тысячи, торговцы с тележками, мы заполняли улицы шумом. Прохожие задавали вопросы, а мы отвечали:

— Убили Сарьяс-и Субхдама, Маршала с тележкой, Профессора наших темных ночей.

Никто в городе его не знал, кроме нас. Добравшись до дома сестер, мы обнаружили, что они высовываются из окна верхнего этажа, а волосы их ниспадают до самой земли. Аллах всемогущий, Тот, что отвечает на все наши призывы, в глазах их стояло безумие, слепящее горе, этого ни один из нас не забудет. Вы себе и представить не можете настолько печальные глаза. Девушки обвили Сарьяса руками и волосами, а он прошептал:

— Я не умер. Отнесите меня в дом, пока совсем не стемнело.

Мы с Адамом Марджаном обратились к торговцам:

— Сарьяс-и Субхдам еще жив. Добрая весть, добрая! Не будем толпиться, дадим ему отдохнуть. Да пошлет Аллах ему исцеление!

Торговцы начали расходиться. Многие растеклись по окрестным проулкам, другие уселись у обочины дороги. Наконец мы с Адамом и сестрами в белом занесли его в дом. Он потерял много крови. И произнес, будто обращаясь к нам от порога смерти:

— Когда спустится тьма, мы уйдем все пятеро.

Я в первый момент подумал, что он бредит, но через некоторое время он с усилием открыл глаза, стиснул руками грудь и сказал:

— Не знаю, что такое, — у меня как-то странно болит сердце. — Он чуть помолчал, а потом добавил с улыбкой: — Жино, сегодня мы отправимся к последнему гранатовому дереву мира. Я хочу умереть там. Прости, что ничего тебе о нем не говорил. Ты должен сегодня же меня туда отнести и похоронить под ним. Оттуда мне все будет видно.

Эту ночь Сарьяс провел в теплой покойной постели, время от времени он открывал глаза и говорил:

— Скажите, когда спустится тьма. Мы все впятером отправимся к гранатовому дереву.

Друзья, я знаю, это старая история. Каждому хочется, чтобы его похоронили под деревом, или у подножия горы, или на речном берегу, или в уголке сада. Некоторые не чувствуют близости смерти и не успевают обдумать, где им лучше умереть, другие же до последнего вздоха не верят в то, что смертны. Мне кажется, это прекрасная мысль — подумать о месте своего последнего упокоения, иметь право выбрать, где тебя похоронят, а не лежать на кладбище с сотнями тысяч других. Представляется мне, что Сарьяс много долгих ночей обдумывал собственную смерть; он жил во времена, когда смерть была повсюду. В тот день, когда его сразили пули, он думал не о смерти, а о том, где бы ему хотелось умереть. Уверен, что собственная жизнь предстала ему коротким фильмом, вроде тех, которые он смотрел в видеосалонах или в старых обветшавших кинотеатрах, куда ходил с друзьями.

Компания юнцов воспитанно усаживалась в середине ряда с пакетиком семечек, а в конце фильма все утирали слезы.

Жино рассказывал о смерти Сарьяса, его одежда была запятнана краской, руки в белых пятнах, и он не сомневался, что Сарьяс мечтал о прекрасной смерти, достойной великого человека. Жино продолжил:

— Когда спустилась тьма, Сарьяс усилием воли заставил себя встать на ноги. Мы хором твердили, что ему нужен покой, но он не слушал. Слабый, изнеможенный, глаза закрываются — но он произнес:

— Если вы мне откажете, я пойду один.

То было его последнее желание. Он много часов боролся со смертью, чтобы добраться до заветного места. Я попытался нанять джип, но все водители нам отказывали, едва узнав, что речь идет о раненом из дома сестер в белом. Некоторые, прежде чем уехать, плевали на землю или грязно ругались. В конце концов пожилой шофер в тюрбане согласился нас отвезти — разрываясь между желанием прикарманить предложенные мною деньги и рисками такого путешествия.

Его трясло с первого момента, он с трудом удерживал руль. Сестры с самого начала в нем сомневались, но выбора у нас не было. Никто другой не согласился ехать в горную глушь такой безысходной ночью. Мы с огромным трудом пристроили Сарьяса сзади между двумя сестрами, накрыли его одеялом; мы с Адамом Марджаном сели впереди. Адам непрестанно плакал и изрыгал богохульства. С той ночи пути наши разошлись, жизни потекли по двум разным руслам: он стал коммунистом, а в моем сердце вспыхнул божественный свет. Адам страшно мучился и от боли терял терпение. Тем не менее не отступался от своего решения: остаться с Сарьясом, пока тот не испустит дух. Рыдания Адама еще сильнее напугали водителя.

Когда мы сели в машину, глаза Сарьяса были закрыты, губы страшно посинели, а ладони, шея и веки потемнели. Он сказал водителю:

— Отвезите нас на дорогу у Севазе, у подножия горы в Шехали-Харме-Шин.

Я знал, что это очень опасные края, там полно бандитов и одиноких стрелков из деревень, где кипят межплеменные распри. Продвигались мы небыстро, сомнения водителя все нарастали. Он когда-то разводил в том краю лошадей и мулов и знал его хорошо. Через час он остановился прямо на дороге, будто увидев призрака. И произнес, дрожа от страха:

— Хотите, я отвезу вас обратно в город? Если нет, подожду здесь, а вас через час наверняка подберет один из контрабандистов — они приезжают сюда на тракторах за товаром.

Благой Аллах, какими оскорблениями осыпали его сестры! Адам Марджан рыдал, я сидел, обняв Сарьяса, и умалял водителя не бросать нас в этом богом забытом месте, тем более что с нами две женщины. Не помогло. В душу его въелось нечто даже более могущественное, чем алчность. Он с самого начала был перепуган: белыми одеждами сестер, которые напоминали двух падших ангелов, их мощными фонариками, кровью на теле Сарьяса, завываниями Адама и моим слепящим отчаянием. Он бросил нас на обочине дороги.

А нам, клянусь Аллахом, совсем не хотелось возвращаться в город. Я раз за разом целовал Сарьяса и твердил:

— Я доставлю тебя к последнему гранатовому дереву, даже если мне придется нести тебя на руках.

Когда он кашлял, из ран его сочилась кровь. Тут он открыл глаза и спросил:

— Просто скажи: ты видишь звезды?

— Звезды вышли, Сарьяс, — ответили мы хором.

— Нынче темная ночь человеческого безразличия и бессердечия. Мне кажется, сам Аллах нас оставил, как будто мы, его создания, настолько сбились с пути, что ему уже не до нас.

Адам, весь израненный, ходил туда-сюда, повторяя:

— Да кому сдалась эта несправедливость, кому?

Наконец появился трактор, за рулем сидел молодой человек, ладони и запястья у него были все в татуировках — верный признак, что он не из религиозных. Остановившись рядом с нами, он громко расхохотался в ночной тиши и спросил:

— У вас там чего, труп? Его змея укусила или аппендикс лопнул?

Он решил, что нам нужно в город. Непросто оказалось ему объяснить, что нам нужно доставить на место раненого, который хочет умереть в горах.

— Хочешь умереть — давай. Зачем всех так изводить-то среди ночи? — обратился он к Сарьясу. — Мне до тропы на Севазе не нужно, — добавил он, — но я вас довезу до другой тропы, оттуда вам через равнину, через час окажетесь у ручья, а там начинается подъем на Шехали-Харме-Шин.

Он запустил нас в кузов, а сам сел впереди и запел. Когда мы двинулись в путь, он обернулся и сказал:

— Самая та ночь, чтобы умереть. Дождя нет. Я страшно боюсь умереть под дождем. Если кто в этой стране ненавидит дождь, так это трактористы. Аллах милостив, хоть дождя нет.

Никто из нас понятия не имел, где искать последнее гранатовое дерево мира. Сарьяс лишь попросил оповестить его, когда мы доберемся до подножия горы. В кузове трактора он потерял много крови, состояние его стремительно ухудшалось. Сестры в белом опять заплакали. Я чувствовал — Сарьяс хочет нам что-то сказать, вот только голос его тонул в реве трактора и пении тракториста. Наконец мы сошли у края большого поля, Шадарья и Лавлав достали фонарики. Тракторист объявил: