Ковчег Иоффа - Шунина Наталья

Официальная причина смерти — разрыв сердца. Возраст был уже приличный — семьдесят шесть лет. Его родственники отказались от вскрытия, — возможно, опасались новых витков преследования.

Есть нечто инфернальное в том, что я не попрощался со своим учителем. Только с его уходом стало ясно, что у меня не было учителя, кроме него.

И он был не просто учителем, он был проводником по тем пространствам, о которых даже сейчас я смог бы только мычать. Мгновениями я его ненавидел, и сейчас эта ненависть казалась презренной и постыдной. Я глубоко и по-сыновнему его любил…

Глава 7

Похороны Даниила Абдурахмановича проводились в соответствии с его странным завещанием. Похоже, и в переходе в мир иной этот человек не желал довольствоваться шаблоном. В последних пожеланиях почившего было и что-то жалкое, человеческое, и в то же время высокое — какое-то утверждение бытия.

Алматы — загазованный город. Можно сказать, что это котловина, которая постоянно клубится смогом. Где еще мог жить и умереть эколог?.. Где он мог найти большее признание?

Но я вам не могу передать ту плотность взвеси из смога и тумана, которая опустилась на город девятого апреля. В ней потерялась телевышка на горе Кок-Тюбе. В ней растворились, подобно соли в воде, небоскребы. Город представлял собой бесстрастный дрейф молочно-серых масс.

Смотри, учитель, города не стало! Это ты ему передал волю к самоуничтожению? Скажи, это сделал ты?

Абдурахманович не отвечал.

Прощание проводилось в его загородном доме. Покойник лежал в светло-зеленом гробу из экологически чистого, разлагаемого за пятилетие материла, накрытый светлым льном. Его голова в ореоле редких и пушистых серебристых волос покоилась на подушке, набитой гречихой, на которой он спал при жизни.

Вокруг него стояли картины цветов и деревьев. И хоть я понимал, что он не желал «убитых» цветов, не желал венков из не разлагаемой пластмассы, зрелище живописных полотен привносило какой-то корявый смысл — будто умер художник.

Мне не понравились картины. Мне становилось только хуже от их весенне-природного посыла. Но я знал, что пейзажи и натюрморты были волей Абдурахмановича. Судя по коллекции, именно он подобрал то, что будет провожать его в последний путь, — старик никогда не отличался пониманием изобразительного искусства и судил о картинах по настроению.

«Увидав, прими! Вот он! Воскликни. Не позволяй вниманию бродить бесцельно. Это встреча впрямую с последней истиной. Сумеешь углядеть, распознать — ты не станешь тем, что есть на самом деле. Узнаешь тайну, узнаешь морок Жизни и Смерти, станешь сам этим Светом», — читал Хамбо-лама у изголовья Даниила Абдурахмановича тем голосом, в котором были и дрожание гонга, и потусторонне-утробный звук, которым сопровождается чтение мантр.

Позади ламы, который был не только высоким священным лицом, но и другом Абдурахмановича, стояла целая свита бурятов.

Это «оранжевое нашествие» вызывало бурю негодования русских и узбекских родственников, которые, ожидая какой-нибудь выходки покойного, привели муллу и священника, «чтоб старик мог отойти как человек» (он был и крещен, и обрезан).

Конфликт грозил перерасти в скандал. Однако в этом абсурде мелькало как будто что-то спродюсированное. Какой-то фарс.

Когда один из узбекских родственников, воздев палец, произнес: «Аллах Акбар», общий враг в лице бурятов перестал занимать оба клана семьи, и они сцепились между собой. Кажется, именно этот красноречивый старый, тощий и корявый перст так задел православную

— Аллах Акбар! — на полтона выше протрубил русский родственник и воздел палец, пародируя. — Нашего Бога свести до пророка… Просто так он на кресте мучился? А Дух Святой вам тоже не нужен? — И он высунул три пальца и стал тыкать в сторону узбекских родственников, словно демонстрировал им «фак», а не свидетельство триединства Бога.

Это был, конечно, глубоко оскорбительный и вульгарный жест, от которого прокатилась волна возгласов, вздохов, который остановил даже чтение «Бардо-Тхедол» и расширил до этого бесстрастные глаза бурятов. Несколько молодых и горячих узбеков схватились за кобуру. Их порывы вызвали причитания женщин. Толстяк выдвинулся вперед, показывая, что приветствует и будет даже рад, если кто-то унизится до нападения на похоронах (в этот святой и вечный момент провода души, как шептали), стукнул мощным кулаком себя в грудь и, что называется, припечатал:

— Ты моего Бога пророком не называй!

В этот момент из рук бурята выпал бронзовый поднос с благовониями и покатился на ребре, совершил полукружие вокруг гроба и окончательно остановился у ног толстяка, который тут же водрузил свою туфлю на него, якобы это и есть символ некоей выигранной битвы.

Узбекская сторона взорвалась проклятиями (точнее, это были цитаты из Корана, которые я не сразу распознал).

— Воистину, тех, которые не уверовали в Наши знамения, Мы сожжем в Огне. Всякий раз, когда их кожа приготовится, Мы заменим ее другой кожей, чтобы они вкусили мучения. Воистину, Аллах — Могущественный, Мудрый… — Против толстяка выступил сухой старичок-хаджи в белой тюбетейке, который выглядел не менее воинственно, чем его противник.

Если к толстяку можно было применить термин «мощь топора», то к сухому стручку — «магическая сила».

— Гре-е-ех! — нараспев зарыдала русская женщина, свалившаяся на колени перед гробом. — Гре-е-ех какой! — стонала она в какой-то прорезавшейся в ней старорусской и душещипательной тональности, от которой и правда комок подступал к горлу.

Часть людей кинулась ее поднимать. Увещевать. Тоже пускать слезу. И тут раздался голос Хамбо-ламы:

— Слишком много раз за это недолгое время тут прозвучало слово «грех». На многих лицах ужас. Ужас творящегося тут греха. Но проблема — я хочу, чтобы вы поняли, — не во грехе. Проблема — в страдании. В желаниях, ослепляющих, отдаляющих вас от того, чтобы познать Высшее и раствориться с Абсолютом. Проблема — в неосознанности.

Один из стоящих за ним высунул с недоуменным видом один палец, затем — три и пожал плечами, как бы показывая: «Один? Три? Грех? Это страдание, неосознанность, желания. Вот то, что вам не дает прийти к Высшему. Вот из-за чего тут творится невообразимое».

Я не мог отделаться от чувства, что старик знал об этом смертном бое, поэтому хитро предусмотрел распорядителя.

Разве мог такой человек, как Даниил Абдурахманович, уйти мирно, без скандала?

Смятение нарастало. О ламе, мулле и попе все забыли, они стояли в недоумении, не испытывая никаких сопернических чувств, не находили слов, чтоб остепенить взвинченный народ. Дело, конечно, было не в религиях, а в личных разногласиях и обиде на старика, который всегда шел своим путем и ни с кем не считался.

— Аллах не потерпит такого! — тихим и скорбным тоном сказал мулла себе под нос, покачав головой.

Выражение его лица характеризовало бессилие, нежелание участвовать в презренной потасовке. Но его бессилие и оторопь мотивировали, кажется, православного священника — он решил наконец действовать, в частности удалиться.

— Святотатство и скверна скверн! — махнул он ладонью и направился к выходу, крестясь размашистым крестом.

Но не успел он выйти, распорядитель свалился у гроба на колени и с надрывом воскликнул:

— Прости нас! Я сдаюсь! Я ослушаюсь! Пусть они читают в других комнатах!

На этом неожиданном признании вдруг повисла пауза. Поп остановился в дверном проходе. Многие начали креститься, шептать: «Помилуй, Господи», — потому что действительно что-то пугающее крылось в том, чтобы таким изощренным образом нарушать волю покойника. Но даже не в воле покойника дело… Что-то во всем этом крылось недопустимое, табуированное. Пробирал людей не только гнев, но и страх. Страх невидимой войны богов… Страх почти суеверный, будто тут же схватился Аллах с Троицей и Нирваной… Но и сдавать назад, когда какая-то невидимая черта была пройдена, когда уже распорядитель, не будучи членом семейства, «заразился» этим аффектом и ужасом, тоже казалось невозможным.