Ковчег Иоффа - Шунина Наталья

Хаджи в тюбетейках и толстяк, который до последнего держал ногу на подносе, приняли это. И каждый из них — как знак собственного влияния. В итоге Псалтырь и Коран читали в двух смежных комнатах, и многие родственники разошлись по разным сторонам, но большинство остались у гроба.

Горечь и скорбь сменялись опустошенностью, потом снова возникали неприязнь и гнев за это святотатственное шоу. Мне хотелось попрощаться со стариком… Нет, вру, мне жутко не хотелось его отпускать.

Когда гроб стали выносить из дома, я подставил плечо и тоже понес. У могилы было уже тихо. Все были опустошены.

Помню, именно у разверстой земли ко мне пришло острое осознание утраты. Я взял ком глины и никак не мог его бросить: «Боже, старик, ведь этой землей ты занимался». Этот сухой ком вдруг стал для меня каким-то символом — и экологии, и планеты, и жизни. Я вспоминал наши с ним беседы, его признания, мысли улетали к экофашизму.

— Бросьте уже, наконец, — устало попросил кто-то, и я бросил этот ком совершенно машинально, только по дороге в отель осознав, что так и не попрощался со своим учителем. Я так и не сказал над его прахом: «Благодарю».

Почему я не остался на поминки и не взял слово? Тут слишком много причин. И хоть о прошлых историях родня покойного не вспоминала, успокоившись тем, что моего имени не оказалось в завещании, на поминках я был уже персоной нон-грата. И узбекская часть родни мне показала это, не прибегая даже к словам.

Отчасти мне было это безразлично. Главными были не они, а мой учитель. Но, помимо родственного невербального запрета, был еще мой страх перед повторением сцены. Я боялся, что на этот раз не выдержу, дам волю своему киноцефалу и наваляю кому-нибудь за «правое дело»… И сам стану в числе тех, кто поднимал во мне гнев.

Разве мог я рассказать, каким знал Абдурахмановича? Разве мог я это сделать при его родне? Если быть честным, мне хотелось унести с собой тайный образ учителя, открывшийся исключительно мне как его идейному сыну. Мне хотелось владеть сокровенным, никому не известным образом, как владеют сокровищем. И, конечно, я не знал, известно ли было кому-то о многих вещах, связанных с ним.

По всему, было ясно, что его родственники знают какого-то совершенно иного Абдурахмановича. Уместно ли рушить это имаго на похоронах? Нон-грата, так нон-грата.

Вот так в одночасье я лишился того, что прежде выстраивало мою жизнь: учителя и папки. И от этого переворота порой даже появлялось головокружение. Мир изменился. Без папки и без учителя, клянусь, это был иной мир. И я не понимал, что мне в нем делать. Я чувствовал себя так, как будто должен был пройти через пропасть по канату, балансируя и стараясь не упасть.

«Иди маленькими шагами, лови баланс», — говорил я себе. Что это были за шаги? Вначале найти еду, потом — ночлег, потом взять билет. С билета шаги становились уже гигантскими… С билета баланс терялся. Поэтому я пока о нем не думал. Я шел в поисках еды.

Приветом от вечно живого Абдурахмановича мне показалось то, что я набрел на только что открывшееся веганское кафе. Необычное место, пропитанное сложносоставным духом — было там что-то возвышенно-экологичное, витала и легкая шиза (вполне прогнозируемая), и дух половой свободы, и атмосфера странствий и одиссей. Это впечатление поддерживали и два трансгендера — официанта, и банановые листы в интерьере, и стилизованные шикхары (визуализации горы Меру, похожая на перевернутую гроздь винограда).

Там я съел чечевичный суп с баклажанами, какие-то морковные «ньокки», которые должны были, видно, служить морковным аналогом вареников, «овощную бабу», как я ее назвал, и выпил чай с мармеладом из агар-агара. Я остался голодным, но у меня было ощущение, что трапезу я разделил с Абдурахмановичем.

От мармелада щипало глаза. Мне приходилось их тереть. «Поешь, старик, ты его любил», — поддаваясь чувству, думал я, оставляя на тарелке недоеденный, почти несладкий мармелад. И я знал, что такому же чувству внимают миллионы людей, которые оставляют на могиле стопарик и хлеб, то же руководило человеком и тысячелетия назад, когда умершим оставляли еду и оружие.

Мне было все равно, как это называть. Я знал, что это коммуникация. Она продолжается даже тогда, когда человека нет на земле. У меня было ощущение, что снова горит моя голова и Абдурахманович накидывает на нее одеяло. Это было каким-то кодом, разгадать который я не мог. Чем-то, что все время находило соответствие с текущим моментом — телесное или духовное, тонкое или грубое, естественное и сверхъестественное.

От горечи утраты и невозможности понять, как мне следует жить дальше, у меня поднялась температура. Как велика и значима жизнь человека, владеющего тайной! Как она бессмысленна и суетна, когда человек вдруг перестает быть хранителем.

Я не мог и не хотел возвращаться к прошлой жизни, но и не знал, что делать дальше. Что делать после того, как я найду гостиницу?

И вот я уже лежу в ванной. На ее потолке — зеркало. В комнате — стул из прозрачного материала с парадоксально скошенной единственной ногой. На таком невозможно сидеть — только витать, скроля ленту. Растворение, прозрачность, неустойчивость, обман — вот основа гостиничного интерьера.

В какой-то момент мне даже захотелось найти дизайнера, чтоб проверить, понял ли он сам, что провозгласил, знает ли он, о чем и как говорят вещи, материалы, лампочки, предметы и мебель, расставленные тут.

Интерьер действовал мне на нервы. В гостинице мне стало гораздо хуже, чем было на похоронах. Здесь я остро чувствовал свой кризис, всю горечь положения. К Школе я не хотел возвращаться, в ее разоблачение я уже не верил. Мне хотелось найти новый путь, обрести нормальную профессию. Но так как во мне жил киноцефал, я боялся, что все, что приходит на ум, идет оттуда, а не от меня… Вокруг не было ничего настоящего.

Пожалуй, только Вера относилась одновременно к чему-то обманному и настоящему, точнее — имела капельку настоящего. Все же остальное было сплошной ложью. И так мне все надоело, что я решил начать пост и уехать туда, где не было бы никакого, ровным счетом никакого информационного воздействия на меня.

Иными словами, я стал полон решимости раз и навсегда вытравить из себя киноцефала, затушить свою горящую голову.

«Инструкция. Как травить киноцефала».

Я составил для себя инструкцию по очищению от того комплекса, который получил название «киноцефал». Она была проста, как коан дзен-буддизма: «Найди уединенное место для жизни, найди распорядок и войди в поток».

Я не хотел подвешивать себя на дереве или зарывать в могилу, ритуализировать свои обращения к Высшему, считать число произносимых молитв. Мое спасение было в распорядке, в парадоксальном открытии спонтанного и живого в какой-то системе.

Глава 8

В лесу Тянь-Шаня, километрах в десяти от цивилизации, я поселился в палатке. Со мной были три мешочка с крупами, соль, будильник на батарейках и комплект «выживальщика».

Первые три дня каким-то странным образом моя жизнь сосредоточилась вокруг будильника. Я помню, что озирал красоты тех мест, сидя на взгорье, периодически посматривая на будильник. После гигиенических процедур у ручья я тоже смотрел на этот серый китайский будильник с тремя подсвечивающимися в сумраке стрелками. Я не отрывал взгляд от него, когда варил себе полбу. Зачем-то ставил его напротив, когда жевал (а жевал теперь я подолгу).

На третий день я понял, что не вижу ни леса, ни ручья, ни игру бликов на изрезанных валунах, ни дрожания сырых веток, ни даже восхода солнца — я целыми днями таращусь на циферблат с противными салатовыми стрелками. И даже по ночам вытягиваю руку и смотрю на него, как будто он сможет меня защитить от зверя или бандита.

Я зачем-то ставлю его на 6:50 утра и вслушиваюсь в его трезвон пару минут в блаженстве, а потом с негодованием обнаруживаю себя в лесу. Потом я делаю вид, что не замечаю негодования, точнее, что противно мне именно от того, как мерзок звук будильника.