Ковчег Иоффа - Шунина Наталья

— По факту, — кивал я.

— Вижу, что по факту, — подтверждал он, тер свой поросший щетиной подбородок и тише добавлял, точно для себя и с каким-то непонятным, совершенно необъяснимым вздохом: — Как есть фанатик… — А потом другим тоном, уже мне: — А я вот не фанатик, нет у меня никакого такого факта, понимаешь?

— Нет, — соглашался я, чувствуя его просвещенный атеизм.

— А может быть, и хотел, чтоб по факту.

— Не верю! — восклицал я.

— Правильно, что не веришь, — отвечал он. — Умный ты, — говорил он, будто делая заметку для себя, а потом добавлял: — Но… — и поднимал палец.

— Слушай, ну перестань ты цепляться к моему фанатизму! Ты помнишь, как я могу завестись!

— В том-то и дело, — тер он лоб, словно недоумевая, как соединяются во мне физическая сила и «фанатизм».

— Ну а ты? — спросил я вдруг, сам не зная, о чем, но желая, чтобы он что-то ответил.

— Да и я со зверем…

— Поэтому и встретились, — убежденно произнес я и заметил, как Игорь нахмурился, отстранился и посмотрел на меня, прищурив один глаз.

— Поэтому? — переспросил он громогласно, и глаз его, от природы крупный, сузился совсем, в то время как во втором зажегся какой-то сбивший меня с толку огонек.

— Нет никакой случайности в этом мире. — Я начал было седлать тему.

Но он схватил меня за рукав и, уставившись, спросил почти что торжественно:

— Поэтому?

Я со вздохом ответил: «Поэтому», и в Игоря как будто что-то вошло. Точнее, начало выходить. Во-первых, он вскочил. Во-вторых, стал хватать меня за рукав, хлопать по плечу, требовать еще плеснуть самогона. В его речи разливались целые матерные лиманы, которые он использовал в разнообразных целях: засвидетельствовать собственную убежденность, уверить меня, передать патовость ситуации, поставить венценосный акцент или нагнать жути.

Позволю себе осушить воды обсценной тирады и передать смысл его шокирующей речи.

Игорь являлся совладельцем крупной сети супермаркетов. Она успешно продвинулась в лидеры с тех пор, как на складах их конкурентов прогремело два взрыва. Он, конечно, был убежден, что их сеть к этому не причастна. Однако после странных передряг с его партнером Игоря стали шантажировать документами, подтверждающими сотрудничество сети супермаркетов с какой-то «Школой», которая, действуя исключительно психофизическими методами, и организовала эти взрывы. Оказывается, она курировала маркетинговое направление сети супермаркетов.

Вскоре погиб партнер Игоря — его окровавленный труп нашли под окнами дома. Не ясно, было это убийство или самоубийство. Неожиданно в руки Игоря попали новые документы, из которых следовало, что сеть супермаркетов, оказывается, являлась полноценным и законным дочерним предприятием Школы, ее успешным экспериментом в сфере бизнеса и продовольствия. «Томаты, — кричал Игорь, — приправленные энергией Школы! „Доширак“, с которого счистили эгрегор „Доширака“ и подсоединили к эгрегору Школы!»

Кажется, когда он кричал мне это, у него самого не укладывалось в голове то, что произошло. Он матом выражал несогласие с тем, что всю эту ересь приходится расхлебывать ему, а заикнись он о чем-то подобном правоохранительным органам, в силу фантастичности обвинений и самого материала его отвезли бы в дурдом. И даже в прокуратуре дело не завели бы.

Многое волновало Игоря, хотя я и не мог вычленить его главный страх. Боялся, что упекут в дурку? Казалось мгновениями, он и сам боялся сойти с ума. Или все-таки он боялся теперь очевидного ему политического лобби Школы? Или ее потусторонщины?

Ясно было одно — документы он собрался отдать мне. Что дальше? Скинув психический стресс в охоте, Игорь, судя по всему, хотел начать новую жизнь в Казахстане, где его никто не знал и не ждал.

Он не мог догадываться о том, что я более чем хорошо осведомлен о Школе. Что стало бы, если бы узнал? Я смотрел на его воспаленные глаза, взвинченные жесты, на внушительную фигуру, как будто обожжённую изнутри пламенем костра, на пошатнувшуюся солидность, разрушающиеся материалистичность, ясность и практичность, которые прежде исходили от Игоря…

Мой мысленный поток разбегался по руслам: пламя, в котором сгорала уверенность Игоря, и пожар в моей голове, документы от Игоря и папка от Абдурахмановича. Костер капища. Закономерность. Какое-то невыносимое наложение и умножение образов. Мука.

Если Игорь узнает, что я связан со Школой, он точно уже не оправится. Он не сможет это объяснить себе рационально. Иррациональность может привести его к гибели. Возможно, он случайно погибнет. Загубит себя на охоте. Запомните, друзья, важное: у каждой системы есть свой лимит на прием темного и иррационального. У меня он был, увы, значительно выше. Меня не топило то, что я слышал и получал. И получал не впервые.

В какой-то момент я четко уловил: его страх сделал меня сильнее. Теперь я как будто мог молчать иначе, нежели молчал прежде. Молчать не из-за того, что сам боялся. А из-за того, что мое молчание впервые кому-то помогало. И от этого чудовище по имени «Школа» как будто погружалось в герметичный бокс — я видел его, оно было отвратительным, но оно не могло причинить мне вреда. По крайней мере, в ту ночь это было так.

Не помню, как я сомкнул глаза. Проснулся на папке. Господи, истину говорю, я это знал! Знал, знал! Я двигался по спирали, по чертовой спирали, с каждым оборотом все приближаясь к центру, к противной становой жиле неизвестного монстра.

«Где ты?! Выходи!» — прохрипел я осипшим с пьяни голосом и отрыгнул с кислым вонючим привкусом. Обращался я, конечно, не к Игорю. Я проснулся на папке.

Я? Кто-кто проснулся на папке? Кто, мерзкая дьявольщина, проснулся?! Какого хрена этот кто-то проснулся на папке? Кто знал, что я, блядь, избавлюсь от одной папки, а, разомкнув пьяные глаза, проснусь на другой папке?

Меня охватило бешенство.

Захотел избавиться от киноцефала, говоришь? Так, да? А вот выкуси!

Я терял себя в злобной самоиронии, терял в сарказме, терял в киноцефальной мощи, терял до тех пор, пока вдруг не ощутил черту.

Сложно мне рассказать, что это была за черта. Какого Рубикона я достиг. Но ведь и не просто объяснить, что, черт возьми, такое киноцефал во мне! Не оборотень же я! Не оборотень. Но киноцефал. Как есть.

И до глубины ужаснуло меня, что будет, если я перейду черту. Во что я превращусь!

Однако, чтобы повернуть назад, нужны силы. «Вера», — прошептал я с нежностью и любовью, и напряжение чуть-чуть схлынуло.

Я положил папку в рюкзак и стал собираться. Моя миссия по изгнанию киноцефала в уединении и посту провалилась. А все остальное… А все остальное требовало анализа.

Когда ты уходишь из леса, тебе хочется идти домой. В скитаниях я потерял не только часть себя, но и дом. Где мой дом? В моем доме было тоже совсем непросто. Моим домом была она.

Глава 9

В промежутках времени, исключительно в промежутках, Вера была со мной. Она всегда была со мной частично. Она всегда входила в мою жизнь по касательной. Вот ведь парадокс: ее касательные так глубоко входили в меня! Входили, но натыкались на сопротивление, сталь внутри. Я мог отвергнуть. И отвергал, и подозревал, кажется, для того, чтобы еще сильнее хотеть ее вернуть. Желать этих дразнящих касательных.

Вера была таинственным ветром, а не женщиной. И еще меньше она была самкой. Ее эротичность заключалась в неясности. Это эротизм теней, а никак не плоти. Однако меня этот эротизм пробирал. Нет, вернее, не пробирал, а драл мое нутро с той животной дикостью, в столь зашкаливающей мере, какая априори не присуща ни одной самке.

И, наверное, я сам не хотел, чтоб в один прекрасный час Вера уплотнилась, материализовалась, и я узрел ее в той полноте и женской, очень земной ясности, которая не оставила бы больше шансов моему нервному и вечно нуждающемуся воображению.

Я говорил, что она была моим домом. Нет, конечно, это не так. Максимум — она могла быть портшезом или цзоцзы на двух утонченных резных жердях. Как и портшез, она всегда перемещалась. Устраивало ли это меня? В высшей степени. Разве может ветер стать принадлежностью лишь одного известного пространства?