Ковчег Иоффа - Шунина Наталья

Наконец я добрался до цивилизации. Прежде всего достал телефон и позвонил Вере. Она не взяла трубку. Автоответчик ответил на неизвестном языке, в очередной раз убеждая меня, насколько эфемерны отношения с Верой.

Я сидел в алматинской гостинице и думал. У меня в руках был серьезный компромат на Школу. Мог ли с этой папкой я ее потопить? Конечно, лобби у Школы было широчайшим, наверняка ее представители сидели и в прокуратуре… Но нельзя же ничего не делать! Надо делать! Но тут возникал образ Веры… Не будут ли мои действия предательством по отношению к ней?

На вопрос не находилось ответа. Но, как известно, у литераморфов ответы прячутся между букв. И как же я презирал себя за то, что мне нужен лист и карандаш, иначе, черт побери, я без одной минуты амеба, не способная на здравое решение. Но буквы играли со мной в сатанинский пинг-понг, подменяя мой брошенный шарик своим.

Нет, я уже не размышлял на бумаге, а стенал: «Куколка моя ненаглядная! Ненавижу! Ненавижу себя за безволие, за эскапизм, ненавижу этот невозможный выбор. Люблю и скучаю. Рвусь». Однако между букв нашлось место и маленькому личному откровению. Допустим, она посчитает предательством то, что я развяжу этой папкой войну со Школой. Но это ее мнение. Я же вижу в этом не предательство, а большую благую социальную миссию. Вера пострадает. Да, отчим может лишить ее наследства! Она потеряет былое благополучие и переедет, например, в тот вонючий угол на Лиговском проспекте. И вот тут-то между букв и нашлось для меня решение — у меня же оставались деньги Абдурахмановича почти что в полном объеме! И я мог возместить Вере урон хотя бы частично.

За этими мыслями меня застал видеозвонок от нее. Вначале я увидел ультрасалатовые тапки на песке и свисающий к ним какой-то кусок материи, затем скалы, крошечный островок пляжа и бирюзовую воду, на которой покачивался каяк. Затем предстала она. В спасательном оранжевом жилете. Через секунду дыхание перехватило — я понял, что под жилетом ничего не было… Возможно, на ней была нижняя часть, но верха… И в этом жилете… Моя мадонна в гроте. Мое нутро! Как беспощадно она с ним обошлась!

Следом выяснилось, что Вера была абсолютно обнажена и надела жилет только ради меня. При прогулке на яхте она заприметила уединенный кусочек берега в скалах (в тех местах они образовывали множество гротов и пещер) и доплыла сюда на следующий день сама, «чтобы отдохнуть душой». Понятно, быть может, она и отдыхала душой, но моя душа при таком возопила. И вопль достиг этой португальской деревушки.

Вскоре моя ундина снова показала песок. Потом я увидел крупным планом ее грудь, затем живот, потом руку, длинные пальцы с салатовым маникюром, прикрывающие промежность. Салатовые лепестки разомкнулись, и сквозь них показался… О, ни одни скалы на земле не имеют столь красивого рисунка, какой имеет ее клитор! Камера замерла. Вскоре вновь появились ноги, попа, загорелая спина без полоски от купальника (так я смекнул, что она не впервые загорала топлес) — Вера пошла купаться в этом чудном гроте, а я исходил завистью: «Вера!». Но она, разумеется, не слышала. И перед экраном стало темно. Может, телефон упал в песок? Я смотрел в эту темноту. В этот маленький черный прямоугольник, который пульсировал потенциальностью нашего с ней соития. Но вдруг связь прервалась. Я пытался звонить, но мне уже отвечали на португальском языке.

Чудный грот исчез. Я был в гостинице. Не в гроте. Передо мной лежали листы, которые померкли и потеряли всякую актуальность. Ундина намочила мой порох… Моя война, так и не начавшись, была проиграна.

Поздно вечером поступил звонок по аудиосвязи. Надо сказать, просто так моя ундина не желала встречаться. Она считала, что мало мне грота, надо еще потомить за «все выходки». Вскоре мы стали ссориться, предъявлять друг другу претензии. Вдруг Вера заявила: «Не могу, Ваня! Невозможно с тобой говорить. Письмо ищи в единороге, через пять дней».

Я плюхнулся на кровать и закрыл глаза. Передо мной возникли Питер, Вера и воображаемый единорог. Белый. С фаллическим рогом, направленным вертикально вверх.

Да, я действительно считал, что мир, лишенный символа, мгновенно умирает. Для меня любой город, красивый или захудалый, был метатекстом. Питер же, и я Вере об этом говорил, был грандиозным текстом, читать который нужно очень вдумчиво и осторожно. Это очень опасный текст. Я не знал другого города, который настолько бы захватывал внимание, а затем так искусно и вкрадчиво погружал в забвение.

Забвение — истинная цель многих великих текстов. Забвения ищет в них человек — не ответов, не морали. Многие-многие солнца мировой литературы были мастерами забвения. Вам казалось, что ваш разум от писательских откровений становился шире? Нет, он убаюкивался. Вы думали, что они вас учат? Нет, они помогали вам забыть.

Стоит ли пояснять, что Питер был пропитан забвением, точно тампон — маслом. О, как я желал этого забвения, единорога, этих писем, ее писем, её — на фоне полыхающего метатекста, как я захотел этого Питера, который разделался бы, наконец, со своей пространственной ограниченностью и стал бы нашей с ней песней. Стал бы моим единственным, быть может, последним текстом.

Через пять дней я слонялся по Петербургу, словно пьяный. Где моя твердая нога? Где сталь внутри? И настолько опустился я, настолько поддался импульсам, что даже не хотел смотреть в Гугл.

«Гугл знает все. Гугл, вероятно, знает, где единорог», — размышлял я, разглядывая здания, повторяющие излучины канала Грибоедова; гиппокампов, которые держат медные фонари на мосту Ломоносова; или русалок в ограде на Аничковом мосту. Мне не нужен был ответ! О нет! Мне нужен был поиск. Самый дурацкий поиск из всех возможных — поиск неизвестно чего. Потому как искал я даже не столько единорога или ее письма — искал я то ли утраченный мною мир, то ли чистоту чувства к Вере…

Чижики-пыжики, кентавры, медузы Горгоны, шицза из Манчжурии, набережные, пристани, верфи, линии, колонны, дворы-колодцы — все это создавало такую дивную, такую желанную иллюзию моего движения вперед, моего развития и познания, что я шел и шел. Что же это было? Что? И почему, когда я сел в кальянной, оборудованной на крыше, выдыхал облака дыма и смотрел на воду, меня захватило пронзительное чувство — я любил. Я любил так безгранично и сильно, что не хватало воздуха на крыше.

А потом зашла девушка в футболке с единорогом и села за соседний стол. Это был, разумеется, приветственный кивок из тех неясных пространств, в которых я чувствовал движение. Можете не верить.

Итак, она села, а я встал. И пошел. И нашел-таки этого единорога. В лабиринте нашел. В самом настоящем лабиринте, что у филологического факультета на Университетской набережной. Замысел Веры, конечно же, был символическим: площадь лабиринта, филология, единорог… Знала ли она, что прохождение лабиринта символизирует жизненный путь, маршрут получения знаний, траекторию изменений, путь решения задачи? Догадывалась ли она, что лабиринт СПбГУ стал метафорой моих поисков истины?

Сидя на площади лабиринта, я ощутил себя существом многогранным, напоминающим ши-цза — полульва-полулягушку с замашками киноцефала. Мне открылась еще одна сторона моего «я», какой бы абсурдной, нелепой, мечтательной и неуместной она ни показалась… Оказывается, во мне есть чудак, который верит в незримое, тайное, который догадывается о многом в опоре на свою интуицию, который постигает суть намного раньше, чем это делает моя вторая ипостась — прагматичная и рациональная. Этот чудак во мне верит и любит. Этот чудак живет так, как будто может перебирать плетения бытия. Он не сумасшедший. Он, конечно, странноват. Единорог на площади лабиринта был постмодернистским, в натуральную, так сказать, величину (если допускать, что к существам мифологическим применимы натуральные величины), с телом, состоящим из ячеек. В одной из них оказалось письмо, прилепленное розовой жвачкой. Я понял, что послание — для меня. И кинулся читать.