Книжный дом на Амуре - Аксенова Мария Дмитриевна

В другой раз Гера позвал с собой Кузьму, который охотно присоединился к ним, захватив, будто во спасение от жары, свой высокоградусный «квас». В следующие рабочие выходные с ними уже трудились и Алевтина, и случайно заглянувшая в гости Геля. Геля торжественно внесла продолговатые цветочные горшки, которые крепились на заборе или под окнами дома и представляли собой парящие крохотные клумбы с разноцветными садовыми гвоздиками.

Геля и Алевтина хватко справились с пылью, скопившейся на лавках во дворе и в беседке, подрезали кустарники, вынесли из теплицы ржавые склянки и кастрюли, из которых торчали обреченные пожухлые ростки, убрали безжизненную рассаду и спарившиеся до личинок тыквы и накрыли на стол.

— Смотрите, что у вас тут растет! — В который раз удивленный Гера нес Леониду Марковичу природную находку. — Знаете, что это?

— Нет, я таких ягод никогда не видел, — Леонид Маркович покрутил в руке плотные шарики, висящие рядком на тонком стебле. — А вот листья на ландыш похожи.

— Это и есть ландыш, — усмехнулся Гера. — У вас за домом целая поляна.

— Не знал, что у него ягоды бывают. Я только цветы видел.

Леонид Маркович сунул в карман безжизненную ландышевую веточку и продолжил прополку.

— Ничего, поживете, полюбите заботу о природе, столько всего узнаете. В жизни все в свой черед происходит, как и в природе, — подметила Геля, которая, пока Алевтина возилась с угощениями, решила наполнить лейку и полить прополотые цветочные островки. — Вот вы знаете, почему на многих деревьях первыми распускаются цветы, а уж потом появляются листья?

Леонид Маркович никогда не думал о таких мелочах и не замечал механизмов природы, которые, как выяснялось теперь, были символами и подсказками в его судьбе. Он молча отрицательно помотал головой.

— Листья помешают опылению, — спокойно и миролюбиво продолжила Геля. — Насекомые обойдут вниманием скрытый листвой бутон. А так пыльца беспрепятственно разнесется ветром и мохнатыми пчелиными лапками. Листья появятся позже, чтобы прятать и укрывать спеющие плоды. Во всем, что нас окружает, прячется столько смысла!

— Геля, там Алевтина тебя звала то ли с пирогами, то ли с чаем помогать. — Кузьма хитро потер усы, направляясь к Леониду Марковичу с горящей в глазах идеей, и, подойдя ближе, шепотом добавил: — Заслушаешься бабьих разговоров, особенно про огороды, не отобьешься потом. Я вот что подумал, Леонид, место у тебя просторное, посевами не занято, надо бы шашлыки организовать. Я квас прихвачу… Только Алевтине ни-ни…

Он многозначительно кивнул Леониду Марковичу, ища во взгляде понимающий отклик и поддержку.

— А если Алевтина откажется? Она и так устала за день.

— Не откажется. У нас сосед баню строит, а с инструментом не в ладах: то пилу неправильно держит, то гвоздь в зубы не той стороной кладет. А я же смолчать не могу, ты меня знаешь. Весь день у нас с ним споры. Алевтина шибко ругается на меня, чтоб не лез не в свое дело, нервничает. А как не посоветовать, как мимо проходить, если у него руки не из того места растут. Я же вижу! Так что она и рада будет со двора уйти.

Чаепитие, скрепленное новыми планами, вылилось в недолгую еще работу на стройных и уже преобразившихся грядках, а после в заслуженный отдых.

На шашлыки Геля пришла не одна. Мальчишка лет пяти кружил по двору Леонида Марковича на стареньком облезлом велосипеде с дополнительными маленькими колесиками у заднего колеса.

— Опять не едет! — неожиданно завопил он, спрыгнув с велосипеда и помчавшись к Геле. — Опять сломался! Баба, иди насос проси у соседа. Опять сдулось.

— Дай посмотрю, — вызвался Кузьма, который следил за мангалом. — Колесо, видать, дырявое. Леонид, неси тазик с водой.

— Зачем? — Леонид Маркович и мальчишка с интересом наклонились, рассматривая, как Кузьма без инструментов легко справился с проржавевшей гайкой и «снял» заднее колесо.

— Как зачем? Сейчас колесо разбортируем, камеру вытащим и будем искать, где спускает. А иначе как дыру заклеить. Тазик с водой, говорю, неси.

«Обозначив» дыру, поразмыслив, как быть, Кузьма и Леонид Маркович отправились за инструментами, поручив Гере присматривать за мясом и овощами, которые томились на углях. Кузьма обещал, что дел на пять минут, да и идти к нему близко.

По дороге Леонид Маркович не удержался и спросил о мальчике.

— Это внук ее, — начал Кузьма. — Я всего не знаю, но Геля почти с рождения его растит. Нет, иногда мать его забирает, но ненадолго. Геля сама так решила. Она дочку рано родила, без образования осталась, судьба нелегкая. Не хотела, чтобы дочь повторила ее ошибки. Переживала шибко за нее. Но, как моя Алевтина говорит, то, чего мы сильно боимся, невольно притягиваем в свою жизнь.

— И что, дочка ее рано родила и бросила мальчонку?

— Да нет, не бросила. Алевтина сама предложила. Дочери университет надо было окончить, жизнь устроить, поработать первый год для опыта. Она, конечно, пыталась Мишку забрать, в сад пристроить, но он там, в городе, болел беспробудно, а на работе ей за постоянные больничные нагоняй дали, чуть не уволили. Так Алевтина решила, пусть с ней будет, до поры.

— А отец его где?

— Не знаю. Геля ходила к Алевтине поплакаться, раньше часто, а теперь уже совсем успокоилась. Говорит, у нее занятие появилось, которое отвлекает от горестных дум, к жизни ее вернуло…

— Знаю-знаю, — Леонид Маркович догадливо покачал головой.

— А раньше она так горевала. Сетовала, что на их семье венец безбрачия. Алевтина говорит, это трагедия — остаться одной с ребенком, женщина понимает, что никому не нужна, а тут еще и дите тянуть. Но никто не знает, как за брошенных дочерей переживают их матери. Вот Геля с ума сходила, места себе найти не могла, все к Алевтине жаловаться и плакать шла. Так не хотела, чтобы дочка по ее стопам — одинокая осталась, в жизни не устроилась, на ноги толком не встала, ребенка-то одной поднимать не шутка.

— И она вот так ей помогла? Думаешь, правильно все это?

— Ну, им виднее. Наверное, так лучше. Может, дочка ее поработает, покрепче устроится в городе и заберет Мишку. Как раз, наверное, пацан в первый класс там пойдет. Все же лучше, чем в село бы вернулась без образования, без работы и у матери на шее…

Чужие жизни представали перед Леонидом Марковичем как новые непрочитанные книги. Даже пересказанные из уст посторонних, они казались интересными и сложными. Поначалу каждая тайна была проста, пока не услышишь, не прочтешь ее собственными глазами, не коснешься, не отворишь. Когда углубляешься в ее «настоящесть», слушаешь о переплетениях, исходах, попытках к счастью, невольно стыдишься, что в этот момент ты всего лишь слушатель, бездейственный наблюдатель, абсолютно бесполезное существо перед событийностью и разномастностью непобедимых течений, кружащихся на страницах жизни.

Прошло еще несколько «правильных» дней, и с трудом можно было узнать и дом, и приятный теперь на вид дворик, и хозяина. Голос и взгляд Леонида Марковича прежде не излучали ровного, уверенного спокойствия, тепла и душевного комфорта. Порядок книжных полок в комнатах дома, его убранный сад и выметенные дорожки тоже будто проснулись, оживились и с радостным сердцем ожидали гостей.

Сам Леонид Маркович глядел на прежние дни будто на недочитанную историю, которую теперь с гордым самовосхвалением имел право убрать на полку. День за днем он бросал страницу на полуслове, проходил мимо сиротливо глядящего на него, покрывшегося пылью томика, недостойно одаривал равнодушным взглядом и сбегал. Теперь же нашел в себе смелость, силы и непреодолимое желание все изменить, прочесть собственную жизнь в красивой обложке, расставить все по полочкам и узнать, что случится дальше, если перевернуть страницу.

Жизнь понемногу налаживалась. Все вокруг и внутри преображалось, становилось ярче, звонче, живее, ощутимее. Оттого на душе радостью грело что-то решительное, рвущее прошлые настроения, ломающее невидимые стены, зовущее совершать, несмотря на предрассудки о возрасте, душевных ранах, жизненных обстоятельствах.