Праведные убийцы - Шульце Инго

Срочная военная служба, последовавшая сразу за экзаменом на аттестат зрелости, сократила мои визиты к Паулини до двух раз в полгода. К тому же в казарму я мог взять только те книги, которые были изданы в ГДР. Жалованье — если не ошибаюсь, оно составляло 120 марок — я поделил между магазином Паулини и полковым книжным магазином.

Один раз отец обрушился на меня с серьезными упреками — я уже был готов снова надеть форму, чтобы сразу же помчаться на поезд, — поскольку не удосужился за три дня отпуска уделить матери хотя бы двадцать минут и проболтался всё время у Паулини.

В магазине Паулини я нашел то, что искал как писатель, которым стремился стать. Этому соответствовала любимая цитата Паулини, найденная у Новалиса: «Поэзия есть подлинно абсолютная реальность. Чем поэтичнее, тем истиннее». Благодаря ему и его кругу общения я познал, что значила преданность литературе. И я знал: кто выдержал испытание Паулини, тот выдержит всё что угодно.

Илья Грэбендорф был тому доказательством. Паулини познакомился с ним во время службы в армии. Грэбендорф, рано сформировавшийся гений, за пьесы которого вступались Франц Фюманн и Криста Вольф, а позже и Хайнер Мюллер, пьесы которого не ставились на Востоке, однако две одноактные пьесы которого были опубликованы в журнале «Смысл и форма», Грэбендорф, который уже мог похвастаться двумя книгами, изданными в Западном Берлине издательством Rotbuch, Грэбендорф, Адонис, ниспадающие до плеч рыжевато-белые волосы которого были лишь внешним проявлением исключительного таланта. Сама его фамилия имела особенное значение, косвенно отсылая — всё поэтическое является косвенным! — к магистру Тиниусу, образу собирателя книг, который, как поговаривали, совершил убийство из жадности к книгам; он был арестован в Лейпциге в 1813 году и осужден, однако, помилованный через несколько лет, провел последние годы в нищете в Грэбендорфе, деревеньке к юго-востоку от Берлина, между Бестензее и Прирос.

В поведении Грэбендорфа по отношению к Паулини так и не исчезла субординация солдата, призванного двумя полугодиями действительной военной службы позже.

Для Грэбендорфа я был студентом классической филологии. Встречая меня у Паулини, он немедленно заваливал меня вопросами, на которые я не мог так сразу ответить. Однажды он подметил, что мы одного поля ягоды. Он, конечно, имел в виду Паулини. О большем проявлении симпатии я и мечтать не мог.

Грэбендорф и Лиза, правая рука Паулини, стали парой во второй половине восьмидесятых. Грэбендорфа принимали за ее старшего брата. Отец Лизы, физик, работал в легендарном в то время Арденнском университете и проживал с семьей в доме с садом в районе Вайссер Хирш. Она и Грэбендорф жили в трех маленьких комнатах под крышей.

От Грэбендорфа я слышал имена французских постструктуралистов, которых не было у Паулини. Эти имена он произносил с необычайной точностью и проникновенностью, что меня каждый раз побуждало повторять за ним. Но это было осквернением святыни. Эти французы принадлежали ему, не только их книги. Из-за личных пометок и записей он не хотел выпускать их из рук и просил отнестись к этому с пониманием.

Меня дважды приглашали к Лизе и Грэбендорфу с некоторыми людьми из круга Паулини. К Грэбендорфу ее родители относились с благосклонностью и уважением, к Паулини с почтением. Они считали себя счастливчиками, имея возможность принять его у себя.

Когда у меня набралось около тридцати стихотворений, которые я считал достойными чужого внимания, я показал их в первую очередь Илье Грэбендорфу. Мне казалось, что обратиться к Паулини будет поспешным решением. К тому же я надеялся воспользоваться контактами издательств, с которыми работал Грэбендорф. Грэбендорф не скрывал разочарования. Оно было обусловлено не столько стихотворениями, сколько тем, что я — как и все вокруг — оказался пишущим человеком. Грэбендорф вел себя так, будто я обманул его доверие. Лизе, наоборот, нравились мои «ранние работы», как она их называла. А поскольку она обосновала свое мнение обстоятельно и лестно для меня, я потихоньку выбрался из ямы, в которую угодил после отказа Грэбендорфа.

Особые отношения с Паулини не имели никакого отношения к моим писательским амбициям. Его интересовало только напечатанное, рукописи он читал весьма неохотно. Паулини раздобыл для меня тайком несколько изданий Ницше, хотя Ницше и не числился в списке моих пожеланий. Он мне их почти что навязал. И я начал поглощать Ницше. Он относился к тем мыслителям, которых невозможно прочитать до конца, которые вновь и вновь удивляют, даже если кажется, что после второго или третьего прочтения знаешь ту или иную книгу.

Среди томов оказалась и «Веселая наука», в приложении к которой содержались «Песни принца Фогельфрай». Некоторые из его стихотворений просто невыносимы, другие — чудесны, но речь не о том. Я увлекся и упомянул при Лизе, что принц Фогельфрай идеально подходит Паулини. Клянусь, я имел в виду только имя.

Несколько недель спустя я получил приглашение на одну из лекций у Паулини. К моему удивлению, салон сменил название на «Принц Фогельфрай». Тогда это были не напечатанные приглашения, а написанные от руки или набранные на машинке. Сначала я подумал, что это была лишь шутка Паулини. Однако ирония и юмор никогда не были его сильными сторонами.

Когда в следующий раз я заглянул к нему, он встретил меня с теплотой, которой я не знал с его стороны или которой, по крайней мере, меня прежде не удостаивали. С Паулини я никогда не был полностью раскован. Разумеется, мы обращались друг к другу на «вы», а его богатый запас цитат заставлял испытывать робость. Но на этот раз он обратился ко мне по имени и откровенно поблагодарил за мое предложение. Именно с этой книгой, из которой было позаимствовано имя, его связывало нечто особенное. Будучи ребенком, он спал на этой книге — на втором издании, выпущенном в 1887 году издательством Fritzsch в Лейпциге. Паулини рассказал мне о магазине его матери, и как отец вместе с коллегами перевозил книги в тележках на Брукнерштрассе, и как всё тогда здесь выглядело. Он сберегал этот экземпляр до сегодняшнего дня. На этих словах он скрылся в одной из закрытых комнат и вернулся с «Веселой наукой». Я предположил, что он хочет показать мне книгу. Я изучил титульный лист и бережно полистал страницы. Мы поговорили о соотношении поэзии и философии и как плавно размываются эти границы у Ницше. Паулини считал, что многие философы стремятся лишь к тому, чтобы писать. Но из-за отсутствия поэтических способностей они писали тексты иного рода.

— Нет-нет, это тебе, принц Фогельфрай в знак уважения! — воскликнул он, когда я хотел вернуть экземпляр.

Он не просто подарил мне это богатство, но явил мне какое-то юношеское щегольство. К тому же я не понимал, как мне теперь к нему обращаться.

Лиза и Марион, с которыми я поделился этой тайной, видели в подарке Паулини лишь хороший знак. Более того, этим именем он нарек свой салон, а не себя. Я молчал. Под следующим приглашением стояла подпись «Принц Фогельфрай».

Лиза работала тогда чуть ли не каждый день во вторую смену, не получая денег. В лучшем случае Паулини подкладывал ей раз в две недели полтинник. Она не воспринимала это как работу, при том что оформляла бóльшую часть посылок и обслуживала клиентов, когда Паулини погружался в чтение.

К концу восьмидесятых я всё реже стал появляться в Дрездене. Вместо этого я посылал заказы и запросы Паулини. Так образовалась активная переписка с Лизой, которая занималась и большей частью корреспонденции. Именно ей я был обязан тем, что получал всё, что заказывал. Когда желаемое вообще не доходило до Паулини — выделяемые ему поставки были скудными, а иногда вообще не приходили, — Лиза молча откладывала для меня нужные книги из государственного книжного. Ко всему я был подписан у Паулини на серии «Библиотека изд-ва Insel», Spektrum и на «„Белую“ серию». Порой я был вынужден покупать книги в долг. Ассортимент новых книг ограничивался у Паулини парой полок. Наценка на букинистику была значительно выше, да и вообще его расценки было практически невозможно проверить.