Праведные убийцы - Шульце Инго

Благодаря Лизе я был в курсе дел Грэбендорфа. Ему наконец-то разрешили поехать на Запад на премьеру одной из его пьес. Меня интересовала реакция, в конце концов, пьеса была написана для совершенно иной публики — для той, что находилась здесь. Лиза сказала, это был настоящий успех — не только в зале, но и в прессе, по ZDF даже интервью транслировали. Однако поездка изменила его, она сделала его нетерпимым. «На Западе время идет дальше, здесь нет», — подытожила она.

— Когда-нибудь он нам еще разъяснит, почему и с какой целью у него стул на Западе регулярнее или, наоборот, временно затруднен, — сказал Паулини, слушавший, не отрывая глаз от книги.

Как позже призналась Лиза, мои глаза выдали недоумение, когда я открыл для себя эту сторону Паулини — раздражительную и ревнивую.

Лиза возразила, что и это не исключено, даже еда на Западе другая. Паулини пропустил это мимо ушей. Опыт пребывания на Западе, продолжила она абсолютно спокойно, обращаясь ко мне, сделал его здесь для многих чужим. В Берлине это не являлось большой проблемой, в отличие от Дрездена. Паспорт уже готов для следующей поездки, на этот раз во Францию и Италию.

От Марион я узнал, что Паулини, ко всеобщему удивлению, обвела вокруг пальца парикмахерша. Был ли я уже знаком с Виолой?

Спустя еще два или три года, когда я работал в музее, мы с Лизой разговорились о предстоящих выборах в мае 89-го. Когда зашел Паулини — они уже жили под крышей, — мы затихли.

«Клетка отправилась искать птицу», — поприветствовал он нас. Нам не стоит политиканствовать, это потеря времени. Только после этого он пожал мне руку.

Мы читали Блоха в старых изданиях, которые для нас раздобыл Паулини, в той же библиотеке еще и Адорно, и Херберта Маркузе, и даже «Альтернативу» Бахро, полученную от одного знакомого. Тем не менее мне пришлось бы пересилить себя, чтобы произнести в присутствии Паулини имя Горбачёва. Он всё считал излишним и бесполезным, что удерживало нас от некоторых вещей, то есть от книг. Несколькими годами ранее он назвал меня глупцом — я отказался подписывать согласие о готовности стать офицером запаса. «Из-за таких формальностей не рискуют учебой!» — ругался он, и его мнение подтвердилось, когда отменили мое участие в студенческом обмене с университетом в Тбилиси, поскольку я не был на первомайской демонстрации. Сам виноват.

— Я иду на выборы, — без надобности объяснил Паулини, — складываю бюллетень у всех на виду, даже не взглянув на него, бросаю в урну — и готово. Я не подвергну свою жизнь опасности из-за них!

Осень 1989 года Паулини истолковал совершенно неверно. Он, должно быть, слишком сросся с этой страной, чтобы вообще допустить возможность перемен. В течение тех недель он стабильно повторял в маниакальной форме предложение Кафки о клетке, которая отправилась искать птицу.

Грэбендорф был в это время у коллеги в США и роптал на судьбу.

Когда я незадолго до Рождества 89-го позвонил в дверь Паулини, меня ожидала большая стопка книг. Хотя я и зарабатывал в музее чистыми семьсот, мне не хватало денег, чтобы всё это купить. Первое время Паулини не давал мне кредит, из-за чего я был вынужден оставлять у него некоторые книги. Мое долгое отсутствие он явно воспринял как личную обиду. Он рассказал, как накануне ждал Хельмута Коля на руинах Фрауэнкирхе, но вскоре ушел, раздраженный декламациями скандирующей толпы.

Я доверился Паулини и рассказал, что намереваюсь основать с друзьями местную газету, чтобы освещать демократизацию страны. Паулини счел идею сумасбродной; он, взывая к моей совести, посоветовал отозвать заявление на увольнение из музея. Обычно я ему не возражал. Но на этот раз упирался — процесс демократизации займет годы. И каждый должен как-то этому поспособствовать.

— Твое место в музее, рядом с книгами! — настаивал он.

Он отказался обсуждать это. Этот визит, должен признаться, был моим последним визитом на Брукнерштрассе. Следующие три года я был целиком и полностью занят тем, что сначала запустил газету, Altenburger, затем спасал ее после валютного союза и, наконец, держал ее на плаву неделя за неделей, противостоя конкуренции концернов. Мы были бумажным корабликом в открытом море.

В это время я мутировал в нечитающего человека. Я бы даже не сказал, какую книгу мне попросить у Паулини. И возникни такая просьба — любой магазин выполнил бы ее на следующий же день.

О банкротстве Паулини и его попытке заработать на хлеб кассиром я узнал с некоторым опозданием. Если откровенно, я испытал удовлетворение.

Перебравшись в Берлин в сентябре 93-го, я дал о себе знать Илье Грэбендорфу. Он стал тем, кого мои родители называли «востребованным человеком». Лиза изучала германистику и историю искусств в университете имени Гумбольдтов, я работал над первым романом и жил на деньги, которые получал с газеты.

Илья Грэбендорф пригласил меня в японский ресторан в Кройцберге и объяснил, как держать палочки. Я умолчал, что научился этому в Йене у одного вьетнамца. Моя сообразительность поразила его и чрезвычайно порадовала. Лизе бы взять с меня пример.

— Норберт… — протяжно сказал Грэбендорф, откинувшись назад, когда я спросил о Паулини.

Лиза попросила вилку и перечислила все драматические повороты сюжета, которые пережил принц Фогельфрай: разоблачение Виолы и развод, смерть госпожи Катэ, потеря дома с сохранением выплат по кредиту, банкротство и попытка работать кассиром. Наконец, спасение в виде работы ночным портье. И, словно сказочное вознаграждение, Хана, словачка, с которой он живет.

Мы все учимся на горьком опыте, подумал я, почему его это должно обойти?

Лиза рассказывала о последнем визите к Паулини, когда Грэбендорф перебил ее: «Нечего болтать об этой чепухе!» Было отчетливо видно, что Паулини обидел его. Лиза и Грэбендорф спорили, действовал ли Паулини преднамеренно или же дело было в самом Грэбендорфе, не выносившем критики. Оба много раз пытались прекратить спор, но не могли удержаться от возражений. Грэбендорф затаил обиду, поскольку тот не извинился за поведение жены. Лиза настаивала, что Паулини является наиболее пострадавшим и в конце концов принял последствия, несмотря на ребенка.

— Или как раз из-за него, — сказал я, чтобы напомнить о своем присутствии.

— Жизнь научит! — Грэбендорф указал на мою пустую чашку и попросил счет.

После того как Лиза и Грэбендорф разошлись, я потерял Лизу из виду на несколько лет. Зато часто видел Грэбендорфа. После выхода моей первой книги он, будучи членом жюри, добился для меня полугодовой стипендии в Нью-Йорке, снабдил меня советами и парой адресов, которые действительно открыли передо мной некоторые двери. Более коллегиального отношения и представить было сложно.

Во время первых авторских чтений в Дрездене я ожидал увидеть в рядах публики Лизу или Паулини. Вместо этого появлялись люди, о которых я и думать забыл.

На рубеже тысячелетий я воспользовался одним из приглашений и во второй половине дня поехал на Брукнерштрассе до начала чтений. Тогда я подумывал написать рассказ о Паулини, не совсем понимая, какой сюжет заложить в основу. Да, вот уже сколько времени я вынашиваю эту идею. Вас это удивляет? Я скорее слышал в воображении особую мелодику. Я хотел воскресить мир Паулини, который однажды значил для меня всё, оставшийся в мифической, глубокой древности. Впрочем, тогда я так и не продвинулся дальше начала моей легенды о Паулини.

Хотя в Дрездене едва ли найдется улица, знакомая мне лучше, чем Брукнерштрассе, я прошел мимо. Там, где однажды стояла «Вилла Катэ», возвышалось строение, состоявшее, казалось, из больших белых коробок, наставленных друг на друга. Стекла маленьких и больших окон были тонированы. Только теперь я вспомнил, что и так знал, — Паулини давным-давно обосновался в другом месте. Но в воображении я всё еще видел, как он стоит в старых покоях. Там я и хотел его оставить. И где прикажете его искать по другую сторону Эльбы? У меня не было его личного адреса, а магазин антикварной книги Паулини на тот момент еще не существовал.