Дегустация - Буржская Ксения

Глеб садится, наблюдает за вращением барабана и думает о том, что будет с ним после перемещения. С ним — с тем, кто сидит сейчас в этой прачечной. Он выгрузит вещи, положит в мешок и пойдет домой, выбросив из памяти полностью эти дни. И только его домработница, когда будет снова гладить все эти вещи, заметит сама себе:

— Странно, я уже гладила это все на прошлой неделе…

Глеб смотрит в стеклянную дверь барабана и смотрит в стеклянную дверь барабана он смотрит в стеклянную дверь барабана и просто проваливается в шум, дрожь и тьму между мирами.

Глеб пишет:

 Специалитет

Теперь Егор идет на работу с удовольствием, бежит туда бегом, радуясь каждому новому дню, и только Жюстиан омрачает радость — бесит, ужасно бесит. Егор думает взять и набить ему морду, он в деталях представляет себе это, думает позвать его разобраться во внутреннем дворике, среди пустых ящиков и мешков с мусором, но потом смотрит на свои руки, сжатые в кулаки, и видит тонкие запястья, тыльную сторону ладоней с выступающими тонкими венами, пальцы, увенчанные кровавым маникюром, и решает, что нужно найти исполнителя. Нет, не киллера, конечно, как в криминальной драме, не бандита, всего лишь друга. Приятеля, который сделает это за него. И даже не изобьет, возможно, Жюстиана, а просто притворится ее парнем, чтобы тот понял: место занято, шансов нет.

Елена идет в прачечную. Там должно быть полно одиноких, растерянных (и нищих, добавляет про себя Елена) мужчин. Замечательное место (думает Елена), почти как библиотека. Такой же потенциал для бессмысленных знакомств. В прачечной в этот час немноголюдно. Елене и не нужно, чтобы было как в автобусе в час пик, нужно только осмотреться и выбрать подходящего. Сначала она видит мужчину, который кажется ей знакомым. Елена вспоминает, что встречала его здесь в первый день после превращения, точно, они еще перекинулись парой фраз. Она даже подается к нему, но он не обращает на нее никакого внимания, просто смотрит в упор на стиральную машину. Когда Елена пытается заговорить с ним, мужчина, не оборачиваясь, останавливает ее жестом.

Она пожимает плечами: псих какой-то.

Из дальнего угла прачечной все это время на нее пристально смотрит странноватый тип в шляпе. Усы у него закручены, как у Бармалея. Елена думает, что он глупо выглядит для того, чтобы быть ее парнем (во всяком случае, чтобы Жюстиан в это поверил), а еще — что она его тоже где-то видела, но некогда вспоминать — мужчина кивает ей, и она решает подчиниться судьбе.

— Зашли постирать? — глупо спрашивает она.

Как будто в прачечную заходят за чем-то еще. Впрочем, и она, и мужчина в шляпе, и даже псих — все явно зашли в это утро сюда не за этим.

— У меня все постирано, — пространно отвечает мужчина и улыбается. — Миша, — представляется он.

Елена пожимает ему руку. Слишком крепко — все никак не может перестать быть Егором, а с другой стороны, кроме Егора, внутри почти никого.

— Лена, — говорит Егор, и ему кажется, что он комик, переодетый мужик.

Псих все еще не обращает на них никакого внимания.

Миша кивает на него:

— Видали?

— Да, — тихо говорит Егор. — Я его знаю. Виделись тут пару недель назад. Что с ним?

Миша неопределенно дергает плечами:

— Перебрал?

Елене не терпится закончить этот разговор и перейти к тому, ради чего она здесь.

— Миша, — мягко говорит она, — вы можете мне помочь? Мне нужен человек, который ненадолго прикинется моим… э-э-э… другом.

— В каком смысле? — спрашивает этот Миша с прищуром, так хитро, как будто заранее знает все.

— В общечеловеческом, — говорит Елена.

Она замечает, что перешла на шепот, как будто псих возле стиральной машины, который, кстати, растянулся на ряду пластиковых стульев и теперь лежит, закрыв глаза, их подслушивает.

— Он там, часом, не откинулся? — спрашивает Елена. — Может, ему нужна помощь?

— Ему не нужна помощь, — уверенно говорит Миша из-под шляпы. — Но, кажется, помощь нужна вам? Пойдемте, по дороге мне все объясните.

Они выходят из прачечной на узкую улицу, по которой тем не менее проворно движутся в этот час автомобили.

— У меня на работе есть один мужчина, коллега, ничего такого, но я чувствую себя небезопасно, — сбивчиво начинает Елена. — Можете ли вы сходить со мной, здесь недалеко. Просто сделать вид, что мы пара, ну… Чтобы он понял, что шансов нет, понимаете?

— Понимаю, — кивает Миша.

Он не выглядит ни удивленным, ни озадаченным. Как будто каждый день к нему на улице подходят с подобными предложениями.

— Вас не затруднит?

— Меня — нет.

Дальше они идут молча. Париж заливает солнцем, тени падают на тротуар красивыми рваными лоскутами. Елена старается не наступать на солнечные полосы, она чувствует себя мальчиком, возможно, это воспоминание Егора. Егор помещает его в папку «Точно мои». (Хотя это не точно. Тут ничего не может быть точным.)

Миша шагает широко, его длинные ноги в вельветовых брюках загребают под себя большие куски асфальта, Елена семенит рядом, короткими быстрыми шажками. Трудно быть женщиной, думает Егор. Даже, можно сказать, нечестно.

На мгновение ему хочется рассказать все Мише, человеку, которого, похоже, трудно удивить, но Егор молчит — нельзя же рассказывать первому встречному, что ты мужчина, запертый в теле женщины, и это не дисфория и не метафора.

Жюстиан, по счастью, курит у входа в ресторан, следит за тем, как официанты накрывают столы перед ужином. Заметив Елену, он подбоченивается, перестает растекаться спиной по стене, делает шаг ей навстречу и застывает. Елена берет Мишу за руку. Получается глупо и как-то по-детски. Высокий, хипповатый, Миша, в шляпе Михаила Боярского, выглядит как отец, который привел ее в школу, — но некогда думать о том, хороша ли их пара.

Перед самым носом Жюстиана (от удивления он даже забыл, что курил, и просто стоит с сигаретой и открытым ртом) Елена встает на цыпочки и целует Мишу в щеку — опять идиотский детско-родительский жест, но не станет же она целовать первого встречного в губы, а Егор (кстати говоря) ловит себя на том, что впервые касается губами шершавой мужской щеки. Отец, заговаривает себя Егор, это вполне мог бы быть мой отец. Или брат.

— До вечера, милая, — совершенно бесстрастно говорит Миша по-французски. — Не шали без меня, я ревнивый.

Тут он, пожалуй, переигрывает, но Жюстиан — неискушенный зритель. Под занавес Елена оборачивается и посылает Мише воздушный поцелуй (и шепчет: спасибо).

Тот мгновенно растворяется в суете оживленной улицы.

Жюстиан щелчком выбрасывает бычок и, расстроенный, идет в ресторан вслед за Еленой.

— Мужик твой? — спрашивает он.

(Довольно грубо, между прочим.)

— Ага, — говорит Елена, не глядя ему в лицо. — Муж, — добавляет для верности.

— Я думал, ты не замужем, — говорит Жюстиан.

Выглядит точь-в-точь как обиженный ребенок, которого обманули.

— Ну вот так вот, — вздыхает Елена и исчезает в раздевалке для персонала. — Вот как-то так.

Теперь, когда одна проблема Елены решена, можно всецело посвятить себя другим. Егор весело и уверенно возвращается на кухню и начинает с удовольствием готовиться к смене. Он думает только о том, что сегодня снова придет Линда и нужно поразить ее воображение. (Ну какая же это проблема? Это счастье.)

Егор думает об этом с дрожью и нетерпением, с этими же чувствами отправляется на планерку, где вполуха слушает Ле Валя. Он думает о том, что возвел страсть к Линде в какое-то болезненное увлечение, но это его совершенно не смущает.

Тем не менее этим вечером Линда не приходит, зато приходит через день.

Она никогда не сообщала Елене, когда явится снова, и каждый день поэтому наполнялся смыслом и ожиданием. Дни проносились быстро, только мелькали в календаре.

Егор смотрел на Линду украдкой, запоминал каждый штрих, каждое мгновение: как она с интересом пробует новое блюдо, приготовленное им, как с легкостью спорит с кем-то о вкусе вина, как улыбается победно или, наоборот, расстроенная, быстро печатает что-то в своем телефоне. Он делал все, чтобы задержаться рядом, когда выходил поприветствовать ее из кухни, молча подавал кофе или рюмку с настойкой, если видел, что она устала, спрашивал, что из поданного ей понравилось, и запоминал это, чтобы снова и снова причинить ей радость. И жесты эти были и мужскими — стремление опекать, удивлять, защищать, и неожиданно женскими — он находил в них уязвимость и мягкую нежность, которые Егору были совсем не свойственны.