Дегустация - Буржская Ксения

Егор нервно смеется:

— Иногда мне и правда кажется, что я была кем-то еще там, в другой жизни.

Линда перекатывает ножку бокала между пальцами. Дешевый прием — но всегда работает.

— Еще я часто думаю, — продолжает Елена, — что во вкусе больше смысла, чем в словах.

Звучит пафосно, и Егор старается этот пафос сгладить:

— Я имею в виду, что часто самые искренние признания случаются не в постели, а за столом…

Он произносит это и чувствует: это очень мужские слова, но звучат они совсем с другой интонацией, не так, как он ожидал. Сейчас в этих словах — какое-то женское тепло, как будто он не соблазняет, а обволакивает.

Линда смеется. Но для Егора это вовсе не шутка.

Она уходит поздно. Не объясняет причину, конечно, просто говорит:

— Ну мне пора.

Егор вскакивает, чтобы подать ей плащ, но вовремя вспоминает, что он Елена.

Плащ ей подает Ле Валь.

— Увидимся, Леночка, — нежно говорит Линда, и они целуются — на французский манер — три раза.

За этот обычай Егор готов простить все чужой стране, если она и была перед ним в чем-то виновата: ты можешь взять и просто так трижды поцеловать женщину, от которой у тебя дрожит между ребрами.

Перед закрытием ресторана — такая же планерка, как в начале смены. Ле Валь поздравляет Елену с первым рабочим днем, все аплодируют. Жюстиан хлопает ее по плечу, и Елена выразительно на него смотрит. Вряд ли он понимает намеки, раздраженно думает Егор, надо будет сказать прямо.

Позже, вернувшись домой, в маленькую сумрачную квартирку, он понимает: тело изменилось, имя изменилось, но способность влюбляться — эта смешная, беззащитная человеческая жажда близости — осталась той же. И теперь он будет готовить только для Линды — и, о господи, это такое ребячество и так нелепо.

Егор долго не может заснуть, возбуждение гуляет в его груди и животе. Чтобы отвлечься, он пытается навести порядок в своей памяти и не может. Там, где должны были быть только его воспоминания — летние ночи в подмосковных лагерях, первые блюда для первой любви, московские кухни и рюмочные, — теперь теснятся другие: как будто память слоится, как тесто или коктейль, и то и дело накатывают большие, остро прожитые пласты чужой жизни.

Он вздрагивает от некоторых сцен: отчаянная обида, плач где-то на лестничной клетке, бытовое насилие; внезапная радость от первого комплимента, смех и объятие, когда казалось, что тебя любят просто потому, что ты есть. Он мечется между этими слоями, пытаясь в каждом движении понять — кто он теперь: мужчина, готовый яростно добиваться любви, или женщина, так долго ее ждавшая?

Но одно он знает точно: независимо от тела и памяти — ему нужна Линда.

Путь к сердцу, может быть, и правда лежит через желудок. И он это обязательно докажет.

…Глеб снова садится за роман. Он пишет о Линде, о русской девке с розовыми волосами, о своих фантазиях. Он думает: с какой бы стороны он ни входил в реальность, он оказывается в той же точке — в точке одиночества, тоски, невыносимости любви. Да, он так и назовет это, пожалуй: невыносимость любви.

(Горе луковое.)

Глеб думает о том, что помощи ждать неоткуда, что даже Левин наверняка не знает, где выход, а Левин вообще-то знает все. По крайней мере, по сравнению с Глебом. Хотя и это смешно. Глеб чувствует себя героем фантастической повести, Марти таким Макфлаем, который надеется только на безумного ученого.

Но тем не менее все время думает о его словах. О маяке, об истинной любви. Глеб спрашивает себя, какая из его любовей истинная — к Геле? к Линде? а может, к кому-то еще? Глеб перебирает в памяти всех своих женщин, как будто листает записную книжку.

(Глеб признает, что ничего не знает о любви.)

А если бы знал, то не мог бы рассказать. Но он же писатель. И в его романе…

Он решает писать об истинной любви. О любви, преодолеющей всё — пространство, время, гендерные стереотипы… Глеб думает о том, что Линда, конечно, идеальный прототип. Вот этой женщины, которая…

Глеб выписывает ее внимательно, наслаждаясь каждым словом. Он думает встретиться с Линдой. Хотя она его, скорее всего, не помнит.

Зато он помнит хорошо: вот она стоит в летнем платье, длинном, с разрезами, сквозь них видно ее загорелые ноги, он старается не смотреть на ее ноги, он смотрит в хищное ее лицо — и это еще опаснее, он начинает дышать — прерывисто, как собака, — а ведь в какой-то реальности у него была собака.

Он старается скрыть свое волнение, свой нарастающий интерес, свое неожиданное скучное желание, которое он не сможет ей объяснить, все сразу становится пошлым.

Помнит, как они заговорили, и она тоже задержала на нем свой взгляд, и в этом взгляде было разрешение, приглашение даже. Он передал ей солонку на общем обеде, выскакивал вместе с ней курить, смотрел, как она смеется, поддакивал. Линда села потом рядом с ним, он чувствовал жар от ее бедра, а может, это была его собственная кожа, как будто он ранен близостью — боялся пошевелиться.

Помнит, как впервые она шагнула к нему, выйдя из такси, поцеловала его не дружески, а с намерением, и он сорвался. Обнял ее крепко, поднял над землей, еще мгновение — и закружил бы, но она засмеялась, защекотала ресницами его шею.

Потом он пришел домой. Как рассказать жене о том, что полюбил другую?

Временной сбой.

Проблема в том, что Глеб помнит, как Линда стала его женой. Там, в другой реальности, такая же, но другая, она наскучила ему, как будто у любви и правда есть срок годности, и всякая любовь, начинаясь, стремится к финалу, и финал у любой такой истории — один и тот же. Глеб помнит всю эту возню вокруг книжного магазина; к продажам, отчетам у него никогда не лежала душа, как он устал от упреков, претензий, разности ожиданий.

И вот уже ее платья не вызывают у него приступа удушья, и вот уже ее утренний запах не кажется ему манящим, и вот уже он устал, просто устал.

И следующим шагом, конечно, Глеб знает это теперь, — он бы просто увидел кого-нибудь снова и провалился бы напрочь.

Вместо этого он затерялся в портале.

Нет, это не истинная любовь, говорит себе Глеб. Это любовь, кто поспорит, но у этой любви есть срок, а так не должно быть.

(Мнение автора может не совпадать с мнением редакции — стоит это отметить.)

Глеб пишет:

Да будет сказано: ничто так не удерживает и не возвращает к исходному, как маяк — огонь в ночи, проблеск в тумане или песня, услышанная в забытом сне. Но маяк я должен найти сам — во мне самом или где-то за пределами мира, который дрожит перед исчезновением, как вода, готовая замерзнуть, застыть до весны. Мне сказали: «Любовь — это маяк. Истинная любовь — та, что соединяет миры». Я скептик, я циник, я писатель, застрявший между реальностями, привыкший жить между строк, — и как мне в это поверить? Мне нужно взвесить каждую свою любовь.

С чего начну? С истлевшей, исчезнувшей во времени любви к дому — дому, он пах сырым деревом и горелым сахаром в кухне.

Да разве не первая это любовь — возвращаться взглядом в свое детство, искать в любом незнакомом здании только одно окно, прелесть которого заключается лишь в том, что оно когда-то было твоим? Дом, где я слышал стук дождя по железной крыше, — не там ли впервые появилось чувство защищенности? Быть может, любовь к дому — это тоска по ясности, по предсказуемости, по вечному возвращению? Но ведь это скорее привычка. Дом — это не маяк, а бухта. Вот где я укрывался бы всякий раз, когда вокруг бушует шторм, но я потерял свою бухту.

Любовь к городу. К тем улицам, что живут во мне, словно карта вен? Я совсем потерял свой город. Мой город, тот, что я покинул — вынужденно ли, в поиске ли лучшей жизни, — это суета, бесконечность лиц, запахов, переулков, спутанных в клубок. Я любил его за возможность растворяться, сбрасываться до базовых настроек, заряжаться в местах силы. В каждом городе, где я когда-либо жил, я находил что-то свое: в одном я был человеком утренней восходящей надежды; в другом — нервным ночным сторожем. Такая любовь неустойчива, неотделима от тоски: меняется город — меняешься ты. Я любил города, но города меня забывали. Значит, и это — любовь мимолетная, разделенная с кем-то еще, и тех — слишком много.