Написано в маниакальном состоянии одним весенним днем.
Часть I. Моя борьба с депрессией
* * *
Месяц без лекарств. Плохо сплю. Просыпаюсь по двадцать раз за ночь. Из стен вылезают тени, по комнате проплывают фигуры людей, в углах скребутся мыши, резкие высокие звуки раздаются в предбаннике вагончика. Меня это не трогает. За год на таблетках я перестал чувствовать. Только редкие вспышки, которые гаснут быстрее, чем успеваешь осознать, что ты что-то почувствовал.
Сейчас апрель. Я уехал в деревню, чтобы не видеть людей и не иметь доступа в Интернет. В Интернете ведь тоже люди. Даже живее. На них, как ни крути, везде натыкаешься. А здесь – восемь домов, и все пустые.
В деревянном вагончике, где я живу, сейчас еще очень холодно. Ночью сплю в раскладном кресле, а днем сижу за столом и смотрю в окно. Метрах в ста виднеется старая конюшня. Она уже вся развалилась, до нее нужно идти по высокой траве, и я все-таки опасаюсь клещей. Тревога всегда остается еле заметным фоном, даже когда ничего больше не чувствуешь.
Два года назад, когда я приезжал сюда, чтобы дописать «Соломенную собачку», я на всякий случай выискивал деревце понадежнее и клещей не боялся… слюнки текли, как хотелось затянуть у себя на шее петлю, что я не раз делал дома, но всегда в последний момент выбирался. С немалым трудом и долей сожаления…
Тогда я был здесь после первой по-настоящему восхитительной мании, которая внезапно ушла от меня. Она оставила меня в глубокой депрессии, в растерянности и в ожидании ее возвращения.
А тогда, в мании, было иначе… Тогда я возлюбил и понял весь мир, всех живых существ и вообще всё, что только есть в этом мире. Я решил, что стал бодхисаттвой и что мне вот столечко осталось до того, чтобы уйти в нирвану, если я сам того пожелаю. Это было ясно как день, хоть я и на всякий случай об этом помалкивал.
В нирвану я так и не ушел, а психиатр впоследствии объяснила мне, что в маниакальной фазе такое случается. Я возразил: «А может быть, бодхисаттвы и будды с того и начинали, с маниакального эпизода то есть, а потом научились контролировать манию и никогда ее не терять. А если еще припомнить Новый Завет…» Но дальше было лечение: нормотимики, нейролептики, антидепрессанты, транквилизаторы… Лечению я был рад, ведь к тому моменту, когда я сидел в кабинете у психиатра, чистой и восхитительной мании, когда ты в постоянной эйфории, а иногда и в экстатических состояниях, каких и от оргазма не случается, такой мании у меня уже давно не было… Теперь было по-другому. Я был взвинчен, не мог спать из-за иллюзий и галлюцинаций, и все было мне ненавистно. Хотелось отрезать себе пальцы и выжечь сигаретой глаза. Чтобы не лишиться зрения, мне приходилось тушить хабарики о запястье. Это помогало прийти в себя.
Теперь я не пью таблетки. Надоело. Теперь о другом. По вечерам, на закате, в голове возникает образ, как ко мне приходит мой психиатр. Она примерно моего возраста, лет, может быть, тридцать… она приходит ко мне, и тогда я предаюсь сладостным грезам, нежно и неторопливо… а потом приходится топать через весь огород в дом, где есть умывальник. Я мог бы жить и в самом доме – Матвей на этом почти настаивал, когда отдавал ключи, – но тусклая ностальгия по тому печально-романтическому времени, когда я жил в этой десятиметровой деревяшке в прошлый раз, не позволила мне согласиться. Я надеялся на страдание. Мне хотелось хотеть плакать, биться об стены, кричать. Хотелось сильных чувств: любви, обиды, ненависти… чего угодно, только не пустоты. Но – тишина. В ней только тревога звенит время от времени, когда я обращаю свой взгляд внутрь себя.
* * *
Еще до того как я начал принимать нейролептики, по своей самонадеянности я задумал описать внутреннюю жизнь человека настолько искренне и без штукатурки, что кто-нибудь и в самом деле мог бы задохнуться от смрада, как нас и предупреждал один злобный призрак, вышедший из головы Достоевского. Да только теперь у меня нет внутренней жизни, одни обрывки да корочки. Я пытаюсь ее сымитировать, так сказать, привлечь ее таким образом, но что-то все не выходит… Подождем. Вы готовы подождать вместе со мной, любезный попутчик? Конечно нет, нетерпеливый ты дармоед и кровопийца! Только бы поразвлечься за чужой счет!
Хорошо, тогда я сам… За дверью словно бы послышался звон шпор.
* * *
А! Заметил? Внутренняя жизнь просочилась. Брызнула! Разве стал бы я называть тебя дармоедом и кровопийцей? Разумеется, нет. А вот та часть личности, которую я зову «демон», всегда рада выкрикнуть что-нибудь такое да что-нибудь этакое. Она мне все время гадит, пытается запороть любые начинания. Она же подбрасывает мне самые постыдные образы в голову, в самый неподходящий момент. Демону нравится наблюдать чувство стыда и мою растерянность. Он смеется безумным смехом, он хватается за животик и дрыгает ножками… А потом его хитрожопый кореш «добрый полицейский» нашептывает: «Был паршивый день, приятель, ты заслужил, прими бензодиазепиновый транквилизатор… на одну таблетку больше, чем обычно… выпей вина… встань с кровати, давай еще полбутылочки, прямо из горлышка… посмотри порно, сожри целый торт…» А? Старый трюк. У них неплохо получается. И как только «добрый полицейский» заканчивает свою работу, появляется его злой двойник, чтобы возмутиться и пристыдить… Но это хороший знак. Возможно, благодаря этому я еще напишу книгу о внутренней жизни человека. Без штукатурки.
* * *
Вчера ночью ко мне не приходил мой психиатр. Я пытался вызвать ее всеми силами, а вместо этого ко мне приходила она… В детстве она так отвратительно и с такой пугающей страстью наваливалась на меня, чтобы облизать и искусать мне уши, что я прямо сейчас трясусь от отвращения. Не будь она так изуродована алкоголем, все могло быть иначе…
* * *
Я пишу, чтобы откопать в себе тоску или боль.
* * *
Мне нравятся тридцатилетние, ведущие себя как молодежь. Я не люблю молодежь, которая ведет себя как молодежь, – они фальшивят.
* * *
Равнодушие с примесью отвращения часто принимают за тонкое чувство юмора.
* * *
Солнечный день. Я бродил по деревне голым, было так тихо и светло в голове, что хотелось дойти и до речки у соседней деревни. Мне помешала мысль о клещах и о том, что в соседней деревне есть живые люди…
* * *
В предбаннике притаились Эмиль Чоран и Рюноскэ Акутагава. Они хотели обругать меня за форму, в которой изложены вышеприведенные умозаключения, когда я пойду в дом за чаем.
Не тут-то было, меня спас Конфуций. Он вовремя предупредил их, что с демоном лучше не связываться.
Я смеялся на весь вагончик. Хорошо, друзья мои! Я снова учусь смеяться… «Ну-ка!» – мысленно я погрозил пальчиком Чорану и Акутагаве. И снова стал смеяться.
* * *
Возможно, мне показалось, но за дверью словно бы послышался звон шпор…
* * *
Однажды я читал в метро «Взгляни на дом свой, ангел» Томаса Вулфа. В какой-то момент я настолько растрогался, что у меня потекли слезы. Я оторвал взгляд от книги и увидел, что на меня смотрят некоторые пассажиры. Я вытер слезы бумажным платком и нахмурил брови.
Весь день мне было стыдно, что я нахмурил брови.
* * *
Однажды я читал в метро «Дневник вора» Жана Жене. В какой-то момент пассажир, периодически заглядывавший ко мне в книгу, фыркнул с отвращением и демонстративно резко отошел в сторону.
Фу, ну и тупица. Как же ему не стыдно?!
* * *
Сегодня я смотрел в окно на заходящее солнце. Я сидел на стуле в вагончике и видел маленький теплый круг на горизонте, но в то же время и на том же месте я увидел гигантский раскаленный шар посреди космоса… Ощущение несущественности и кратковременности моего существования и существования человечества в целом заставило меня рыдать от восторга. Я снова мог ощутить всю ничтожность человеческой жизни. И от этого она показалась мне такой прекрасной и ценной, что захотелось жить вечно… А потом все равно пришлось идти через весь огород в дом, чтобы умыть лицо. Самые прекрасные моменты моей жизни заканчиваются у умывальника.
