Лошадки Тарквинии - Дюрас Маргерит

— Что она сказала, когда обо всем узнала? — осведомился старик.

— Она рассердилась, это нанесло урон лавке. Тогда я перестал за кем-либо ухаживать. А ее никто не желал. И дело не в том, что она была страшной, — вовсе нет, — можно сказать, она была даже привлекательной, однако, видя ее, ни о какой любви мужчины не думали. Она сама никогда не думала, что может пойти куда-то с другим, не со мной, у нее такого и в мыслях не было, а мужчины, едва бросив на нее взгляд, сразу все понимали.

— Она вполне могла думать об этом, да только так, чтобы ты не догадывался, — произнесла Джина. — Что ты знаешь о том, что было у нее в голове?

— Это по глазам видно, — сказал бакалейщик.

Старуха смотрела на Джину, беспокоясь из-за ее тона. Джина это заметила и ободряюще улыбнулась.

— Нет, — продолжила она уже спокойней, — по глазам видно не все.

Кюре, казалось, не терпится продолжить речь, однако ему не дали.

— И все же, многое видно, — сказала Диана.

— По глазам не определишь, сколько можно стерпеть, — продолжила Джина, — я имею в виду, стерпеть за всю жизнь с одним и тем же мужчиной.

— Этого, может, и не видно, — произнес Люди, слегка пошатнувшись.

— Можно сделать так, что по глазам никто ничего не увидит, — сказала Сара.

— Да пусть думают, что все наоборот, — воскликнула Джина.

— Пусть уж лучше наоборот, — шутя, сказал Жак.

— Я не люблю престарелых мечтателей, мне противно, — сказала Джина, — только собой и любуются, на других даже не взглянут.

— Что ж поделаешь? Порой жизнь так складывается, что становишься мечтателем, — сказал бакалейщик печально, — и вот к чему это приводит. — Он снова как следует затянулся.

— Отчасти, да, — сказал Люди.

— Ты, наверное, все нервы жене вымотал, — спокойно сказала Джина.

— Само собой, я ей докучал.

— И я бы лично еще подумала, если бы пришлось выбирать между ежедневными морскими прогулками и бакалейной лавкой.

— Может, и правда, — сказал Люди, — но все это уже в прошлом…

— Ты же видишь, что для него еще нет.

Старуха снова смотрела на ящик. И незаметно, без слов, по лицу у нее текли слезы. До сих пор никто не видел, чтобы она плакала. Все затихли. Глядя на нее, молчание нарушил старик. Он обратился к Жаку.

— Моложе всех нас, — сказал он, показывая на ящик.

— Может, вам еще немного побыть здесь? — тихо спросил Жак.

— Дом-то стоит пустой, — ответил старик.

— И правда, — сказал Люди, — дом — это важно.

— Искать мины — проклятое дело, — вставил кюре.

— Не больше, чем любое другое, — отрезал бакалейщик, уставившись на кюре.

— Он пытался заняться чем-то другим, — молвил старик, — но после службы ничего не подвернулось.

— Это уже третий, кто подорвался в нашей округе, — произнес кюре.

Старик продолжал, будто не расслышав, ни на кого не обращая внимания, глядя лишь на жену.

— И ему нравилось, нравилось искать мины. Но почему? — Он помолчал. Но она не ответила. — Неизвестно. Может, ему по душе было бродить в одиночку по берегу моря. Теперь никто в мины не верит, никто не боится. Спустя столько времени. Невозможно же постоянно бояться одного и того же. — Старик впервые говорил так долго. Казалось, он запьянел. Вероятно, он выпил вечером с бакалейщиком. — Это не профессия. Я твердил ему, желая отбить охоту, что это занятие для бродяги, но ему было плевать. Ох, дети… Те два года, что он работал, мы постоянно переживали.

Старуха слушала, но не говорила ни слова. Возникла пауза.

— Что же это такое, — застонал старик, — одни ведь страдания. — Он опустил глаза, готовый заплакать.

— Вернусь завтра, отслужив мессу, — сказал кюре. — Постарайтесь ее убедить.

— Нет, — сказал бакалейщик. — Завтра они уже все подпишут. Не утруждайся. В восемь начальник таможни принесет все бумаги.

— Я все же приду.

— Когда кто-нибудь умирает, они считают себя обязанными, — сказал бакалейщик. — Ты не придешь, Альфонс. Никто в это не верит.

Кюре ушел. Никто с ним не попрощался. О нем сразу забыли.

Пришла домработница Джины, она принесла котелок и тарелки.

— Вас не было, так что я решила прийти сама.

— Это суп, — пояснила Джина, — надо быстро съесть, иначе остынет.

— Спасибо, — воскликнул старик.

— Поешь с ними, — сказала бакалейщику Джина. — Не знаю, зачем, но я тебя угощаю. И не старайся тут что- то понять.

— Я и не стараюсь. Однажды во всем разобравшись, я таких попыток почти не предпринимаю.

— Вот это славно, — воскликнул Жак.

Таможенники смотрели на дымящийся суп, позевывая, как два кота.

— Если проголодались, — сказала им Джина, — можете спуститься в столовую.

Домработница Джины разлила суп. Но никто к еде не притрагивался.

— Хотелось бы проведать их этой зимой, — проговорил, задумавшись, бакалейщик.

— А что мешает? — осведомился Люди. — Закроешь лавку и в путь.

— Я принесу с собой горестные воспоминания. Я не осмелюсь.

— Нет, — произнес старик, — надо приехать. Рядом с деревней у нас и горы, и море. Почти как здесь, только реки нету.

Старуха покачала головой, показывая, что не следует сравнивать.

— Ну, не во всем, — продолжил старик, — нет, но есть море и горы.

— И не так жарко, — проговорила старуха.

— Это да. Ветер дует все время, круглые сутки.

— Но что мне там делать?

— Будешь гулять, — сказал Люди. — Найдешь, тут я спокоен.

— Кто знает? Может быть, и поеду…

— Дом в самой низине, — пояснил старик, — на берегу моря. Из окон видна площадь.

— Ну, я подумаю, — сказал бакалейщик. — Это не далеко, если на автобусе. Час езды.

— Жизнь менять тяжело, — воскликнул Люди. — В мире нет ничего сложнее.

— А те, кто больше всех жалуются, меньше всего хотят что-либо менять, — изрекла Джина.

— Но это всего лишь небольшая поездка, — ответил старик.

— Надо съесть суп, — сказала Джина.

— Кстати, — вспомнил Люди, — а как вам паста вонголе?

— Превосходная, — сказал бакалейщик. — И она тоже поела. Сказала, что вкусно. Он повернулся к старухе, которая внезапно словно бы ожила, заслышав о пасте.

— Я хотела спросить, — сказала она, — вы моллюсков как варите? Помидоры сразу кладете или потом?

Она говорила непринужденно впервые с тех пор, как погиб ребенок. У Джины с головы до ног пробежала дрожь.

— Ну, то есть как, — сказала она. — Сначала варю моллюсков, да, где-то за час… Потом кладу помидоры, я их всегда позже добавляю, затем еще час все вместе.

— И еще вы кладете стебелек сельдерея, — сказала домработница Джины.

Джина казалась совсем обессиленной, она промолчала.

— Вот именно, — сказала старуха, — сельдерей чувствуется.

— Сельдерей — замечательное растение, — дрожащим голосом произнес Люди. — А больше ты ничего не кладешь, Джина?

— Кажется, нет.

— Еще важно приготовить моллюсков заранее, — сказала старуха.

— Да, именно, — ответила Джина, — чтобы ушла вода.

— Да.

Джина встала, сказав бакалейщику:

— Присмотри за ними. Подай им суп. А то нам пора. До свидания.

— Спасибо! — воскликнул старик.

Старуха слабым голосом всех поблагодарила.

По дороге обратно Джина расплакалась. Люди ее ни о чем не спрашивал. Он просто ее обнял, и они медленно шли до отеля, отстав от всех, словно любовники.

Жак заказал всем кампари. Этим вечером Джина все же согласилась выпить бокал. Люди вдруг заметил, что Жана нигде не видно. Учитывая, который час, это казалось странным. Многие постояльцы уже сидели за столиками и ужинали.

— Надо подняться за ним в номер, — сказал Люди, — пусть выпьет с нами аперитива. Может, он все еще сердится.

— Жак мог бы сходить, — сказала Диана.

— Да не стоит, — ответил Жак, — все равно спустится, чтобы поужинать.

— И все же, — сказал Люди, — пойду позову.

Он вошел в отель. Пока его не было, Джина ни с того ни с сего сказала:

— Господи! Я так хочу, чтобы он поехал в Америку без меня!