Мои Друзья (ЛП) - Бакман Фредрик

Двадцать пять лет спустя Тед замолкает в поезде. Он понимает, что, возможно, сказал слишком много — больше, чем был готов. Кивает на коробку с прахом и говорит Луизе:

— Йоар пытался спасти всех, кого любил. Будто чувствовал, что внутри него тикают часы — обратный отсчёт до катастрофы. Поэтому торопился — всё исправить для… всех нас.

— Из-за отца? — мрачно кивает Луиза — это утверждение, а не вопрос.

Тед тоже кивает. Глубоко вздыхает.

— Да. Только он никогда не называл его «отцом». Только «старик». Ему нужно было описание, отличное от того, как все остальные называли своих.

Потом добавляет: те, кто никогда не видел насилия близко, не жил под тиранией, могли спросить Йоара — почему он не вызвал полицию на своего старика? Как будто полиция уже не приезжала к ним в квартиру дюжину раз по жалобам соседей. Но никто не решался свидетельствовать против этого человека. Мать Йоара не решалась уйти от него, Йоар не решался оставить маму. Что могла сделать полиция? Посадить старика навсегда? Потому что иначе мир был бы недостаточно велик, чтобы Йоар и его мама могли убежать, когда тот выйдет. Тиранов нельзя победить — только уничтожить. И никакая помощь не шла.

— Настоящая жизнь не как комиксы, — говорит Тед там в поезде — почти стыдясь.

— Нет, — говорит Луиза, глядя в свой альбом, — потому что она, конечно, всё это знает.

Потом Тед бросает на неё взгляд — не в силах сказать ей то, что Йоар решил ещё: помимо того, чтобы сделать художника знаменитым, в августе Йоар собирался убить своего старика или умереть, пытаясь. После этого он оказался бы либо в тюрьме, либо в могиле. Вот почему он так торопился тем летом, был одержим тем, чтобы художник прославился. Потому что знал: время вышло. Надо успеть его защитить.

Но у Теда не хватает сердца рассказать Луизе всё это — пока. Возможно, больше ради собственного сердца, чем её. Поэтому вместо этого он говорит:

— На следующий день, когда мы пришли в школу, Али поняла, что я так и не сказал, какую суперспособность хочу. Она спросила, и я солгал — сказал, что хочу суперскорость.

— Почему солгали? — спрашивает Луиза.

— Боялся, что заплачу, если скажу правду.

— Что бы вы хотели сказать?

— Что хочу уметь останавливать время. Чтобы мама не теряла папу. Чтобы Йоар не получал побои от своего старика. Чтобы… у меня никогда не кончались люди.

Двадцать пять лет спустя он желает того же самого: чтобы ему было четырнадцать и мир был полон сломанных часов. Он крепко моргает, снимает очки — они мокрые. Стыд ползёт по позвоночнику, когда зрение размывается. Не надо было говорить это последнее.

— Вы в порядке? — осторожно спрашивает Луиза.

— Да, — говорит Тед, но подбородок дрожит.

Никто не говорит тебе в молодости, что когда тебе за сорок — ты уже не умеешь красиво плакать. Малейшая эмоция может сделать так, что выглядишь, будто провалился под лёд.

— У вас не инсульт? Лицо выглядит довольно хаотично, — сообщает ему подросток.

Тед водит руками по щекам и хочет сказать: любовь — это хаос. Но вместо этого бормочет:

— Прости, я давно не думал о тех временах. Стало… ностальгично.

Она выглядит обеспокоенной — так обеспокоенно, как бывают только с очень-очень-очень старыми людьми. Но потом улыбается:

— Мне понравились цитаты про супергероев.

Тед пытается успокоиться, дыша носом, потом кивает в сторону коробки с прахом и слабо улыбается в ответ:

— Он больше всего любил Бэтмена: «Я ношу маску. И эта маска — не чтобы скрыть, кто я есть. А чтобы создать того, кем я являюсь».

Луиза снова прячет лицо за волосами.

— Рыбка и я тоже любили Бэтмена. Он тоже был сиротой.

Тед смотрит вниз на её альбом, потом указывает, не подумав:

— Это там бабочки, над тараканами?

Луиза резко вырывает альбом — как будто рука Теда — это неустойчивый стакан молока. Он отводит взгляд — пристыженный.

— Прости. Я не хотел…

— Они ещё не закончены! — резко говорит она, поворачивая альбом так, чтобы он не видел.

Тед сидит молча — маринуется в собственной неловкости долгое время. Потом тихо говорит — вниз, к коробке с прахом:

— Прости. Они просто напомнили мне его. До черепов он часто рисовал бабочек. Любил всё крылатое: птиц, драконов, ангелов…

Она прячет альбом и бормочет:

— Рассказывайте дальше. Только… не смотрите, пока я рисую.

Поэтому он смотрит в окно и говорит о весне.

Им ещё было четырнадцать. Йоар ещё не нашёл конкурс. Художник ещё не начал картину. Но во многом произведение искусства уже было начато. В один день, когда снег только начал таять, у Теда случились неприятности. Был один парень в его классе — все его называли «Бульдог» по очевидным причинам. Однажды во второй половине дня тот затолкал Теда в шкафчик и оставил его там на целый урок. Когда Теда наконец выпустили, полшколы стояло и смеялось: было видно, что он плакал.

Когда Йоар узнал о произошедшем, его глаза потемнели настолько, что казались пустыми. Но Тед отчаянно прошептал: «Если ты его убьёшь — ты станешь не героем, а оружием».

— Это кто сказал? — злобно спросил Йоар.

— Супермен, — сказал Тед, вытирая щёки.

Йоар не уважал многих авторитетов в своей жизни — но даже он не мог спорить с Суперменом. Поэтому вместо того чтобы подраться, он спокойно подошёл к Бульдогу во дворе и сказал: «Слышал, ты ходишь и хвастаешься, что запер парня в шкафчике? Я думаю, ты врёшь!» Бульдог наклонил голову набок — будто мысль была слишком тяжела для его мозга, — потом огрызнулся: «Что ты имеешь в виду — вру? Хочешь, покажу?» И повёл Йоара к шкафчику. Но Йоар только ухмыльнулся: «Ты собираешься запереть меня туда? Я — самый низкий в восьмом классе! Тебе бы никогда не поместить туда кого-то такого высокого, как ты! Так ты врёшь или нет?» Бульдог потерял терпение и засунул голову и одну ногу в шкафчик, доказывая, какой тот вместительный. Две секунды спустя стало ясно: может, он и не лжец, зато точно идиот. Он барабанил в дверь изнутри, пока Йоар вешал замок, и прошло больше получаса, прежде чем уборщик срезал его. Когда Бульдог вышел в коридор, кто-то в задних рядах хихикающих подростков крикнул: «Смотрите! Он описался! Бульдог не приучен к туалету!»

В поезде Тед снова протирает очки — с обеих сторон, хотя мокрая была только одна.

— Рыбка была такой же, как Йоар, — вдруг говорит рядом Луиза.

— В каком смысле?

Карандаш Луизы грустно скребёт бумагу — как заточенные лезвия конька по свежему льду. Не рисует, а танцует.

— Рыбка тоже не считала себя героем. Она всегда говорила, что я главный персонаж в нашей истории.

— Может, она была права? — ободряюще говорит Тед.

Челюсть Луизы грустно движется туда-сюда.

— Нет, не была… — бормочет она, но кто-то открывает дверь вагона, и её слова теряются в шуме.

— Простите? — говорит Тед.

— Ничего, забудьте, — быстро шепчет Луиза и смотрит вниз в альбом, потом резко меняет тему: — Что случилось с Бульдогом? Он отомстил?

— Почему вы так думаете? — удивляется Тед.

— У задир маленькие сердца, но хорошая память, — отвечает она.

Поезд всё ещё не движется. Тед смотрит на часы: первый раз в жизни хочет, чтобы время шло быстрее. Только тот, у кого ещё есть все его люди, хочет останавливать время. Он отвечает медленно — воспоминания приходят урывками, как вода из замёрзшей трубы:

— Я попросил Йоара больше меня не защищать. По-настоящему попросил. Я знал, что Бульдог будет мстить ему за историю со шкафчиком. Если Йоар собирается получать побои от отца, защищая кого-то, — я сказал ему, что это не должен быть я. Знаете, что он ответил?

Они шли домой из школы медленно, тем весенним днём — Тед и Йоар рядом. Йоар кивнул на художника, идущего впереди рядом с Али: они не шли, а соревновались — кто некрасивее побежит. Художник победил, объявив, что изображает артишок на льду.

— Смотри на этого счастливого идиота! — ухмыльнулся Йоар. — Когда он счастлив, весь мир… хороший. Когда рисует, всё… чёрт, всё хорошо тогда! Вот почему мне надо тебя защищать, Тед. Потому что всё, что я умею, — это драться. А когда он вырастет, я ему больше не понадоблюсь. Но ты — понадобишься.