Мои Друзья (ЛП) - Бакман Фредрик

— Сколько у вас на самом деле фобий, Тед?

— Ровно столько, сколько нужно! — огрызается он.

Луиза ухмыляется, но не осуждает: она его понимает. У неё тоже фобия — только по поводу людей. Тед боится прикасаться к ним; она боится, что прикасаются к ней. Поэтому они ждут, пока собаки и люди проходят мимо.

— Рыбка и я всегда хотели домашних животных, но в приютах их не разрешают. Но один раз у нас была рыбка! Жила в большой миске под нашей кроватью, — весело объясняет Луиза.

Тед изо всех сил старается не звучать заинтересованно — и терпит поражение:

— То есть… у Рыбки была рыбка?

— Да.

— Как звали рыбку?

— Бастер.

— Хорошее имя для рыбки, — неохотно признаёт Тед.

— Правда? Это я придумала! — торжествующе улыбается она.

Собака исчезает. Луиза выглядывает из поезда с куда большей драматичностью, чем кажется Теду необходимым, машет ему, как будто они секретные агенты, и прокрадывается на платформу, будто пытается избежать лазерных лучей.

— Маленький засранец, — ворчит Тед.

— Мрачный старик, — ухмыляется она.

На платформе полно других пассажиров, праздно слоняющихся размять ноги. Тед оглядывается — всё ещё прикидывает, не лучше ли всё-таки бросить маленького засранца. На другой стороне путей — дорога и автобусная остановка. Без навеса. И темнеет, и холодает. Кто знает, сколько ждать там автобуса — мрачному старику? Он представляет, как художник смеялся бы над тем, что одно из последних, что Тед ему сказал, — что будет приятно побыть в тишине.

— Вы снова будете чихать? — спрашивает Луиза.

— Нет! — обещает Тед.

— Лицо выглядит очень странно, — информирует она его.

Тед не отвечает. Он идёт вдоль поезда с руками за спиной — как прыгун с трамплина, — а Луиза скачет рядом, как человек, у которого никогда не болела шея.

— Больно? Там, где ударили ножом? — спрашивает она, глядя на ногу, которой он хромает.

— Нет.

— Я один раз ломала руку, очень болело. Но на гипс можно было рисовать! Вам делали гипс, когда ударили ножом?

— Нет.

— Жалко.

Они идут дальше молча. Наконец любопытство Теда побеждает его ворчание.

— Как вы сломали руку? — спрашивает он.

— Один парень в приюте выбросил меня через окно.

Она говорит это так, будто рассказывает, что кто-то однажды бросил в неё карандашом.

— Что?! Что случилось? — восклицает Тед — потрясённый.

— Мне пришлось переехать. Они сказали, что я должна оплатить окно.

— То, через которое вас выбросили? Это самое нелепое, что я когда-либо… — начинает Тед, но она слабо улыбается.

— Нет. Другое окно. То, через которое я выбросила парня.

Рукав её задрался, видна сеть шрамов.

— Мне жаль, — говорит он.

— Не нужно, я почти не пострадала.

— Нет. Я имею в виду: мне жаль, что вы говорите об этом, как о чём-то обычном. Жаль, что у вас не было лучшего детства. Это не ваша вина.

Она жуёт щёки и сосредоточенно пинает маленький камушек.

— Вы снова будете учительствовать, когда вернётесь домой?

Вопрос бьёт Теда, как из катапульты.

— Не думаю, — говорит он — голос вдруг стал хрупче.

— Жаль, — говорит она.

— Почему?

— Наверное, вы были хороши в этом.

— На чём вы это основываете? — фыркает он — неприятнее, чем хотел.

— Вас ударили ножом не потому, что вы были мишенью. Вы пострадали, пытаясь защитить кого-то другого. Все учителя, которых я встречала, убежали бы.

Тед крепко сжимает руки за спиной, чтобы она не видела, что они дрожат.

— Это не работа учителя — защищать учеников, — бормочет он: он сам в это не верит, но слышал, как это сказал один коллега.

— Да, это работа, — спокойно отвечает она.

На всех скамейках, мимо которых они проходят, сидят люди. Наконец они добираются до пустой, и Тед садится — по инстинкту. Предварительно достав платок и тщательно протерев скамейку, конечно. Луиза садится рядом — без платка — и выдаёт:

— Так, значит, вместо того чтобы сидеть в поезде, вы предпочли выйти… и сидеть?

— Это вы хотели выйти! — указывает он.

— Ну, извините, что подумала, будто вам нужен воздух! Вот, возьмите бесплатную газету! — стонет она.

Тед с изумлением берёт газету.

— Откуда вы её взяли?

— Лежала на скамейке.

Тед выпускает её так, будто у той зубы.

— Вы подобрали газету со скамейки?

— Это вы любите газеты.

— Но не со скамеек! До неё мог дотронуться кто угодно!

— Говорит старик, который чихает на людей!

Тед краснеет.

— Я чихнул на сиденье. Не на человека. Я…

— На это сиденье садятся люди! — указывает Луиза.

Тед дышит через нос и пытается придумать что-нибудь умное — но останавливается, когда замечает у неё в руках альбом. Она берёт его всюду. Художник был таким же. Поэтому вместо умного Тед говорит кое-что честное:

— Я… прошу прощения, что раньше смотрел в ваш альбом, пока вы рисовали. Это было неправильно с моей стороны.

— Не беспокойтесь, — быстро бормочет она, но голос у неё слабее, а хватка на альбоме крепче.

— Мне надо было лучше знать, — говорит Тед, потому что так и есть.

Когда они были подростками, художник никогда не хотел показывать что-то незаконченное. Искусство — это обнажённость: нужно самому решать, когда ты к этому готов — и с кем. Луиза долго взвешивает слова на языке — куда дольше обычного — прежде чем отвечает:

— Просто пока я не показала рисунок кому-то, он только мой. Понимаете? Ещё не слишком поздно что-то исправить. Я плохо рисую — медленно. Те, кто рисует хорошо, просто хорошие… всегда. Их худшие рисунки всё равно великолепны. Если бы вы увидели мои худшие рисунки — поняли бы, что я просто самозванка. Но… пока рисунок не закончен — не слишком поздно. Это единственное время, когда я… себе нравлюсь.

Тед смотрит в небо. Уголки губ у него чуть подрагивают, ямочки на щеках то углубляются, то разглаживаются.

— Я ничего не знаю об искусстве, — признаётся он.

— Я тоже, — шепчет она.

— Но я думаю, что для художника главное не умение рисовать — а то, что есть что сказать, — говорит он — скорее небу, чем ей.

— Вы только что сказали, что ничего не знаете об искусстве! — сварливо указывает она.

Тогда Тед ставит новый рекорд по самому доброму, что когда-либо говорил ей:

— Мне кажется, вы похожи на этот рисунок: ещё не готовы. Но однажды, я думаю, вы сделаете что-то важное. Однажды вы нарисуете чью-то открытку.

Луиза быстро вытирает лицо тыльной стороной ладони. Потом, к ужасу Теда, нагибается и подбирает газету с земли. Листает её, хотя ветер на платформе изо всех сил мешает. Она как раз собирается сказать Теду, что если старики так любят газеты, они, должно быть, ненавидят читать, — но вдруг переворачивает страницу и видит художника. Весь воздух выходит из неё. «Умер», — гласит заголовок. «Близких родственников нет», — написано ниже. Рядом с портретом художника — фотография с улицы у его дома, на красивой обсаженной деревьями улице в самом дорогом районе большого города. На тротуаре — маленькие свечи и сотни роз, оставленных поклонниками его творчества. Луиза чувствует, что Тед смотрит через её плечо, но они игнорируют друг друга — просто отдыхают в общем горе.

— ПРОСЬБА ВЕРНУТЬСЯ В ПОЕЗД! ОТПРАВЛЕНИЕ ЧЕРЕЗ ТРИ МИНУТЫ! ПРОСЬБА ЗАНЯТЬ МЕСТА! — вдруг кричит голос.

Это контролёр. Момент разрушен. Всегда можно положиться на реальность в этом.

— Пойдёмте, — мягко говорит Тед и с трудом поднимается.

Луиза смотрит на фотографию роз у дома художника, потом аккуратно складывает газету вокруг своего альбома.

— Вы жили там с ним в конце? — спрашивает она.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Теперь, когда поезд снова движется, Тед завидует всем людям, живущим в домах, мимо которых они проезжают: те уже дома. Его немного злит, когда говорят, что мир проносится мимо за окном поезда, — ведь это поезд несётся, а мир стоит на месте. Многое злит Теда, что всегда смешило художника. Тот дразнил его, говоря, что Тед «ненавидит приключения» — но это, конечно, неправда. Тед любит приключения. Он просто абсолютно не хочет в них участвовать. Он хочет быть одним из тех, кто сидит в домах и читает о приключениях в книге — как нормальный человек. Хочет слышать спящее дыхание художника с другого конца комнаты. Хочет быть дома.