Другая ветвь - Вун-Сун Еспер

Сань чувствует себя насекомым, заключенным в прозрачный кокон.

28

Только гораздо позже, в Берлине, Ингеборг начинает по-настоящему вести дневник. До того были просто заметки, которые она хранит: о принце Кристиане; о том, что чувствует себя не такой, как все; список небольших сумм, составляющих ее скромные накопления. Но этому эпизоду она посвятила целых три страницы.

Голова больше не болит, вечное давление над бровями исчезло, три дня подряд она выбирает лучший хлеб и идет после работы в Копенгагенское садоводческое товарищество в конце Истедгаде.

Она подробно описывает зеленый уголок, зажатый между двумя огородами; летние домишки, напоминающие лоскутное одеяло, только одеяло это состоит из разрозненных листов фанеры, рубероида, досок, старых дверей и окон; несмотря на это, домишки все же выглядят уютными и обжитыми, с тюлевыми занавесками на разнокалиберных окнах, красивыми цинковыми табличками, на которых указаны номера, а у кого-то и картинами у узкой входной двери. В ее записях упоминается об аккуратных садиках с клумбами и четко разграниченными дорожками, с насосами для воды, часто просто сделанными из тонкой изогнутой трубы, торчащей над вкопанной в землю бочкой.

У Ингеборг полно времени, чтобы изучить все это, потому что ее китайский друг больше не приходит. Даже несмотря на то, что Копенгагенское садоводческое товарищество располагается почти по прямой линии от Тиволи.

Ингеборг не уверена, получает ли он те письма, что она просовывает через решетку, окружающую Китайский городок.

Все равно он повсюду со мной. Ей даже кажется, что люди вокруг понимают, что она чувствует. Ну да, вон как один из подмастерьев пекаря, Ханс, пялится на нее.

Остается, конечно, еще вероятность того, что он не хочет ее видеть. На четвертый день она покупает билет в Тиволи и обнаруживает, что его нет на привычном месте. Она не решается спросить о нем у других китайцев.

Ингеборг не смеет никому ничего рассказать. Она одновременно боится, сожалеет о случившемся и гордится этим.

Я храню секрет, такой большой, что его огромность сложно себе представить, и в то же время такой маленький, что он похож на крошечную твердую жемчужину.

29

Сань мелко моргает, сидя за своим столиком в Китайском городке после шести дней высокой температуры и рвоты. Солнце безмятежно сияет, вокруг черно от людей, которых намного больше, чем до его болезни. Кажется, весь мир отправился в паломничество, чтобы принять участие в его унижении.

Он практически здоров. Только изредка по телу пробегает короткая волна озноба, заставляя поеживаться.

Руки висят вдоль тела, словно обессилевшие крылья. Сань смотрит в стол перед собой, не касаясь его.

В дни болезни Ингеборг постоянно снилась ему. Ее лицо, ее фигура пробивались сквозь волны горячечного бреда. Но это не было сном-утешением — он видел одни кошмары. Ингеборг тонет. Безжизненное тело Ингеборг лежит на красном плюшевом диване, стоящем почему-то посреди пустой площади. Ингеборг сбивает поезд… Ему снилось, что она переспала со всеми мужчинами в Китайском городке. Что она лежит на квадратном столике, за которым он обычно сидит. Что она обнажена, стопы ее упираются в край стола, белые бедра раздвинуты. Первым был Хуан Цзюй. Потом Лянь. И даже карлик Нин подошел к столику, вызвав смех у окружающих, потому что его член болтался примерно на уровне середины ножек стола. Карлик весело хохотал вместе со всеми, а потом зарылся лицом между бедер Ингеборг. Сань не мог двинуться. Он был связан и мог только кричать. Но Ингеборг не слышала его — даже не повернула голову в его сторону. Она смотрела им в глаза, когда они толкались в нее. Волосы Ингеборг потемнели от пота. Иногда она ненадолго смеживала веки, но потом пристально смотрела на следующего.

Хуан Цзюй обещал вылечить Саня и сдержал слово. Он заходил к нему несколько раз в день, приносил лекарство и еду. Сань был слишком болен, чтобы разговаривать, а сам доктор не сказал больше ни слова, только давал ему горько пахнущее лекарство на травах. Одеяло, разделявшее комнату надвое, убрали. Семья из Кантона куда-то подевалась, но Саню было слишком плохо, чтобы размышлять, что все это могло значить. Однажды вечером он проснулся и смог четко увидеть оконную раму. Ничего больше не расплывалось и не кружилось, комната вокруг обрела твердые очертания. Он мог рассмотреть все и вскоре уже приподнимался на локтях, когда пил чай или ел суп.

Когда он первый раз сел, Хуан Цзюй пришел с чайником, наполнил чашку, а потом разразился длинной речью о долге Саня как китайца. О его небрежном обращении с правдой и ложью. О правилах, которым он в будущем должен следовать.

— Думаю, ты был с датчанкой, — сказал Хуан Цзюй. — А болезнь — твое наказание. Тебя отравили, но тебе повезло. Это могло стоить тебе жизни. Должно было стоить тебе жизни. Но по какой-то причине судьба была к тебе, паршивцу, благосклонна. Завтра ты снова начнешь работать.

— Да, Хуан Цзюй сянъшэн. — Сань склонился в долгом поклоне.

Он поднимает голову, сидя за столом в Китайском городке.

У него не было новостей от Ингеборг, но он подозревает, что господин Мадсен Йоханнес вместе с доктором перехватывали письма, приходящие с почтой, и те записки, которые она, вероятно, просовывала через прутья решетки. Она ведь наверняка приходила снова? То, что случилось в лодке, наверняка было не единственным, чего она от него хотела? Нет, она совсем не такая, как Хуан Цзюй описывал датчанок.

Ни Ци, ни Ляня не видно, но вокруг много других китайцев. У Саня такое ощущение, что за его передвижениями следят. На него смотрят и датчане, и китайцы, а сам он выглядывает единственное лицо, которого, конечно, нет поблизости и которое он торжественно пообещал начальству никогда больше не видеть.

Сань старается не касаться стола, когда работает. Необходимость сосредоточиться отчасти успокаивает, но он понятия не имеет, как пережить этот день. Бесконечные бледные лица, непонятные комментарии, окрики, тычущие в него пальцы, насмешливое фырканье и покачивание головой. Он уверен, что именно от этого и заболел.

Вдруг, как будто кто-то наверху услышал его молитву, очередь расступается. От него отворачиваются, самые громкоголосые притихают. Слышится только общее бормотание, посетители поправляют пиджаки, жилеты и платья. Сигары тушат каблуками, зонтики складывают, все отступают в сторону. Мужчины снимают шляпы, женщины приседают в реверансе, а господин Мадсен Йоханнес бежит в его сторону. Саню кажется, что он попал в одно из своих бредовых видений.

— Принц! — шепотом кричит господин Мадсен Йоханнес. — Зе принс из каминг [11].

Все происходит очень быстро. Принца сопровождает, должно быть, принцесса; с ними двое маленьких детей и две придворные дамы. «Движется, словно перед его ногами раскатывают землю, как ковровую дорожку», — думает Сань при виде высоченного принца. Люди вокруг все так же кланяются, приседают в реверансах и шепчутся.

Господин Мадсен Йоханнес ведет свиту к выступающим на сцене, к музыкантам и фокусникам; Сань смотрит им вслед, но тут младший ребенок, одетый в белое, в мягком широкополом чепчике, завязанном под подбородком, тащит сначала придворную даму, а потом и всю компанию к столику Саня. Сань сначала подумал, что это девочка, но теперь видит, что это, должно быть, мальчик; а привлекли его, должно быть, блики солнца на красном лаке кисточки.

Мальчик тянется к кисточке из волоса козы, и Сань позволяет ребенку взять ее. Осторожно берет руку мальчугана и подводит ее сначала к туши, а потом к бумаге; отпускает руку, и мальчик сам рисует закорючки и ставит кляксы.

Кисточка со стуком падает на стол, когда ребенок выпускает ее. Ему уже стало скучно, и он хочет пойти дальше, но теперь у столика появляется принц. Господин Мадсен Йоханнес показывает на Саня, поясняет, кто он, и Сань приветствует принца глубоким поклоном.