Свои люди - Сохрина Анна

— Смешно, — подумалось Кире, когда она вечером возвращалась домой в плавно покачивающемся трамвае. — Я — «социальщица», «пуцфрау» из России, эмигрантка без гроша за душой, а она холёная немка, хозяйка особняка… И так всё одинаково. Такая же брошенная одинокая женщина.

Ныла спина, маняще светились витрины дорогих магазинов на центральной улице, Кира вышла на остановку раньше и решила немного пройтись пешком.

Странно, как человек быстро ко всему привыкает. Раньше казалось — заграница, шикарные тряпки, чистота, порядок… А одиночество так же остро и одинаково везде. А Фрау Фогель всё больше привязывалась к Кире. Ждала с нетерпением на пороге, обнимала радостно, пыталась дарить ей свои вещи из обширного гардероба. А в одну из пятниц заговорщицки поманила её пальцем и вручила билет на концерт — выступал хор донских казаков.

— Приезжают твои земляки, — торжественно произнесла она. — Они тоже из России. Тебе будет приятно. Мы пойдём вместе.

— Они тоже из России, — с иронией подтвердила Кира. — Спасибо.

Но фрау Фрогель её иронию не поняла. Казаки пели и плясали на совесть, дробно и слаженно топотали каблуками на сцене, и зал долго аплодировал им стоя. Немцы вообще, как заметила Кира, всегда бурно реагировали на темперамент и открытое проявление чувств.

— Потому что сами малахольные, — подумала Кира.

После концерта она с фрау Фогель прогуливалась по набережной Рейна. Было тепло и многолюдно. По реке взад и вперёд, как стрекозы на пруду, скользили прогулочные пароходики с нарядной публикой, развевались на ветру разноцветные флаги, играла музыка.

— Почему ты работаешь, Кира? — спросила фрау Фогель. — Я понимаю, что пособия не хватает…

— Дочь учится, хочу ей помочь, кроме того, планирую осенью поехать к сестре в Израиль.

— Ты «юде»? — замедлила шаг фрау Фогель.

— Да, а я думала, вы знаете, — Кира с интересом посмотрела на неё, ожидая реакцию. Фрау Фогель порывисто пожала ей руку.

— Знаешь, мой отец в годы войны спас одну еврейскую женщину. Она ждала ребёнка и была дочерью его коллеги. Он прятал её в подвале нашего дома, а потом помог переправиться в Швейцарию. Он рассказывал нам об этом с гордостью после войны. Мой отец был очень добрым.

— А мой отец погиб где-то под Берлином за месяц до окончания войны, и я не знаю, где он похоронен.

— О! — взволнованно воскликнула фрау Фогель. — Мы обязательно найдём его могилу!

Прошёл месяц, фрау Фогель сосредоточенно писала куда-то письма и звонила. И настал день, когда она торжественно поманила Киру и вручила ей длинный конверт с затейливым штемпелем:

— Это ответ из архива. Твой отец похоронен под Дрезденом, на воинском кладбище в братской могиле.

Кире даже нехорошо стало, застучала в висках кровь, закружилась голова. Вспомнилась мать, сидящая на кровати незадолго до смерти, сухонькая, седая:

— А папа тебя очень любил. Ножки, ручки целовал тебе маленькой. А где могилка его, мы даже не знаем… И как нам это узнать?

Кирин отец ушёл на фронт, когда ей было четыре года. А в самом конце войны пришла похоронка — пал смертью храбрых. Где захоронен — советский архив отвечал туманно, на территории Германии… Где они, а где эта Германия? Не до того было, после войны жили голодно, бедно, едва концы с концами сводили.

Фрау Фогель хлопотала рядом. Принесла валерьяновых капель, усадила Киру в мягкое кресло.

— Мы обязательно туда поедем. Я тебе помогу, под Дрезденом у моего кузена есть дом. Вот станет потеплее, и поедем…

Вечером Кира первым делом позвонила дочери, та прореагировала бодро:

— Повезло тебе с немкой, а то знаешь какие стервы попадаются… — и стала рассказывать про хозяйку ночного бара, где подрабатывала официанткой.

— Я же могилу твоего дедушки нашла, — пыталась остановить её Кира.

Чёрствые они выросли, неродственные какие-то. А кого винить, кроме себя?

Поездку в Дрезден решили отложить до лета. Надвигалось другое путешествие, давно задуманное и желанное, к двоюродной сестре Сонечке в Израиль. С Сонечкой они росли вместе и когда-то были очень близки.

Сонечкины пылкие объятья в вечернем тель-авивском аэропорту и жара, в которую окунулась сразу же, сойдя с трапа самолёта, и то ощущение радости и тепла сопутствовали ей всю израильскую поездку. Виной ли тому была повсюду слышащаяся русская речь и какая-то домашность этой страны, где её ждали, возили, расспрашивали и вкусно кормили многочисленные друзья и родственники, но только в Израиле Кирина душа странным образом обогрелась и воспряла, как в лучшие времена. И назад она возвращалась совсем другой Кирой — помолодевшей, загорелой, полной планов и оптимизма. А в Германии её ждали новости. Оленька потыкалась ей носом в ключицу, что означало у неё высшую степень привязанности и, набрав в лёгкие воздуха, сказала:

— Мамочка, ты только не волнуйся, но я беременна. Выхожу замуж, и мы уезжаем в Марокко. У Ахмета там дом, а у его отца крупная фирма, — выпалила она залпом, словно боясь, что мать прервёт её и не даст договорить до конца. У Киры даже дыхание остановилось, судорогой свело горло.

Как же так? Оленька уезжает. А как же она?

— Мамусик! Ну не переживай! Мы будем часто приезжать, вот увидишь… И ты ко мне приедешь, — она виновато заглядывала ей в глаза, как когда-то в детстве маленькой девочкой, провинившись и желая загладить сделанное.

У Киры всё поплыло перед глазами.

— Ну, мамочка… Внук у тебя будет или внучка, ты будешь нянчиться, мне помогать…

Кира устало опустилась на стул, ноги не держали.

— Где я, а где это Марокко…

— Ну, всё устроится, вот увидишь… Ты только потерпи.

На следующий день Кира пошла к фрау Фогель. Фрау Фогель сидела у окна в своем любимом кресле и смотрела в сад, где пылали ярким пламенем цветения кусты пиона. И когда она повернула голову, Кира увидела опухшие заплаканные глаза.

— Кира! Наконец-то! Я так тебя ждала, — Фрау Фогель почти бежала ей навстречу — Петер женится и уезжает в Америку. У него контракт на пять лет. А я уже не доживу… Я и так его редко вижу, — она закрыла лицо руками.

— А у меня, — проговорила Кира, ахнув и вновь мысленно поразившись странной схожести их судеб, — а у меня Оленька уезжает…

Фрау Фогель порывисто обняла её, и они заплакали, не сговариваясь, вместе.

Так они и просидели весь этот вечер на исходе лета, две одинокие, казалось бы, совершенно чужие друг другу женщины — одна, хозяйка особняка, богатая ухоженная немка, другая её «пуц-фрау», бывшая инженерша, еврейка из России, случайная щепка, занесённая в страну шальным ветром перемен.

— Ну ничего, мы проживём… — фрау Фогель всё поглаживала Киру по руке. — Теперь не страшно, теперь у меня есть ты…

О пользе вкусной и здоровой пищи

— В Виннице подробно и тщательно ели… О, вы не знаете, как умеют готовить форшмак и кнейдлихи украинские еврейки! Это надо один раз попробовать, чтобы помнить всю жизнь…

Обрывок разговора, услышанного за столом в одной шумной, безалаберной эмигрантской компании, зацепил меня своим краешком и потащил за собой сумбурный хоровод ассоциаций, разноцветных картинок моей жизни. В основном всё это комичное и весело-приплясывающее действо крутилось вокруг моей двоюродной сестры Маринки.

Маринкин муж был родом из Винницы.

А там (редкая удача при сумрачном анемичном ленинградском климате), в том солнечном благодатном краю недалеко от Южного Буга, у свекрови имелся дом и сад. А потому Маринка с её маленьким сыном Виталиком была ежегодно ссылаема на лето в Винницу к родителям мужа, где проходила, как она выражалась, «курс усиленного питания».

Ещё в самом начале, когда молодая жена была представлена перед строгим родительским оком, свекровь сокрушённо покачала головой:

— Уж больно худа… — и через паузу с воодушевлением: — Ну ничего, подкормим!

Хотя на наш просвещённый питерский взгляд Маринка была абсолютна нормальна и всё необходимое очень даже присутствовало в её ладной и очень женской фигурке.