Эдем - Олафсдоттир Аудур Ава

— Я так понимаю, это было спонтанное решение, — вздыхает Хокун. — Похоже, в Германии нехватка сантехников.

— И когда же они уезжают?

— В начале следующей недели. А это значит, что, когда их семья покинет городок, у нас станет на пять беженцев меньше. На шесть, с учетом дяди.

Хокун умолкает.

— Дядя Даньеля собирался взять его с собой, но тот хочет остаться. Говорит, не поеду, мол, с ними.

Он смотрит мне в глаза.

— Ответа на свой запрос они пока не получили, а это значит, что, когда уедет опекун Даньеля, статус парня поменяется. Он перейдет в категорию несовершеннолетних беженцев без сопровождения, и ему придется подавать прошение о международной защите. Еще это значит, что ему придется подыскать приемную семью, которая возьмет на себя заботу о нем, пока ему не исполнится восемнадцать лет.

Салат дал всходы, да и белокочанная капуста хорошо растет, и на обратном пути я раздумываю, как мне поступить с десятью кочанами. Приехав домой, беру молоток и, вбив гвоздь над маминым дубовым комодом, который я выкрасила в розовый цвет, вешаю на стену картину: Ты там, а я — там.

Требованиям ты соответствуешь

Когда я забираю Даньеля с тренировки по футболу, он подтверждает, что друг его отца уже собрал чемоданы и совсем скоро покинет страну.

— Он не хочет жить там, где в мае идет снег.

Даньель бросает сумку со спортивной формой на заднее сиденье, а сам садится впереди и, нахмурившись, сообщает мне, что хочет остаться здесь.

— То есть ты не поедешь с ним? — спрашиваю я и слышу, что мой голос звучит не так, как должен был бы.

— Мне не хочется больше ездить по другим странам. Я уже насмотрелся достаточно в этом мире.

Я интересуюсь, давно ли остальные приняли решение о переезде.

— Неделю назад.

— Ты в курсе этого уже неделю? И ты мне ничего не рассказывал?

— Не хотел тебя беспокоить. Ты же работала.

Мой пассажир некоторое время молчит.

— Я ездил на собеседование.

— Куда? Когда?

— В миграционную службу. Ездил в Рейкьявик на автобусе.

— На автобусе? А что же ты мне не позвонил?

— Я позвонил Якобу, когда приехал в Рейкьявик. Он ходил со мной.

— Папа ходил с тобой? И что тебе там сказали?

— Женщина, которая со мной беседовала, сказала, что я еще слишком юн, чтобы жить одному, и что, пока рассматривают мой кейс, мне нужно подыскать приемную семью. И я сказал, что хочу жить у тебя.

Я смотрю на него, а он пристально глядит на дорогу перед собой. Стараюсь думать быстрее.

— Твоего желания жить у меня недостаточно. Нужно еще оценить, насколько я соответствую требованиям, которые предъявляют к опекунам. — После секундного колебания я добавляю: — Можно ли передать тебя на мое официальное попечение.

— Я им скажу, что требованиям ты соответствуешь.

В последнее время меня преследует мысль, что с горы покатятся камни, и именно в тот момент, когда я буду проезжать мимо, поэтому, когда в машине Даньель, предпочитаю ехать через пески, хоть так дольше.

— Я живу в отдаленном месте. Не думаешь, что тебе будет скучно наедине со мной?

— Мы могли бы завести собаку.

— Тебе нужно ходить в школу.

— Как раз об этом и говорил Якоб. Он сказал, что я мог бы жить у него в Рейкьявике, если бы пошел в школу, а выходные проводил бы у тебя.

Даньель смотрит на меня.

— То есть вы с папой это обговорили?

— Еще он сказал, что ему было бы проще готовить на двоих, чем на одного.

— Ну да, типичное папино рассуждение.

— А еще он сказал, что сначала с нашими взаимоотношениями должны определиться мы с тобой.

И тут меня внезапно пронзает мысль, что я уже побывала в подобной ситуации и вела схожие беседы, что я сижу возле шестнадцатилетнего парня в «пежо», который везет нас через пески, а в небе розовая полоса; он смахивает с глаз челку, не дежавю ли это, — мне-то известно, что скажет далее.

— Если я тебе нравлюсь, ты могла бы меня усыновить.

Он натягивает на голову капюшон толстовки и глядит в окно со своей стороны.

— Якобу эта идея нравится, — раздается его тихий голос.

Струи дождя хлещут по песчаной россыпи, перемежаясь с проблесками солнца.

— Мы что-нибудь придумаем вместе, — говорю я и уверяю: — Все будет в порядке.

Я не совсем уверен, куда лежит мой путь дальше и удастся ли мне спасти мир

Ближе к вечеру звоню папе, и тот подтверждает, что Даньель заходил к нему в гости, и, дескать, не сказал потому, что Даньель хотел сделать это сам.

— Он не хотел тебя беспокоить, поэтому приехал в Рейкьявик на автобусе, и я встретил его на автовокзале. Ему надо было явиться на собеседование в миграционную службу, и я подумал, что надо бы сходить туда с ним. Но мне даже не разрешили зайти с ним в кабинет, предложили посидеть в комнате ожидания. Там и охранники были.

— Послушай, а почему ему нужно было явиться в миграционную службу? Он ведь на попечении Красного Креста, разве нет?

— Нет, его кейс рассматривает миграционная служба. Когда его так называемый дядя покинет Исландию, дело перейдет в компетенцию органов защиты детей, которые подыщут ему приемную семью.

В разговоре повисает непродолжительная пауза.

— И тогда в игру вступим мы. Даньель хочет жить у тебя. С тобой он чувствует себя в безопасности.

— Ты пообещал ему, что он может жить у тебя, если будет учиться в школе в Рейкьявике?

— Я посоветовал ему получить образование и предложил жить в комнате возле прихожей, если он пойдет в школу.

Папа подбирает слова.

— Мы тогда могли бы присматривать друг за другом.

Снова наступает недолгое молчание.

— Пока ждал, пообщался там с одним работником, который рассказал, что они держат ухо востро, потому что бывало такое, что опекуны отправляли сначала подростков, чтобы проверить, как работают иммиграционные законы в разных странах, а потом подать запрос на воссоединение семьи.

— Но у Даньеля никого нет.

— Так я и сказал тому работнику.

Я спрашиваю папу, что они делали, когда собеседование закончилось.

— Заказали пиццу, а потом я показал ему машину.

— Машину?

— Ну да, «мерседес».

Последний уже шесть лет как стоит в гараже мертвым грузом.

— Вы спускались в гараж?

— Да, ходили. Я подумал, что надо бы починить «мерседес», чтобы он снова был на ходу. На нем бы мог потом ездить Даньель.

— Даньелю шестнадцать лет. Права он сможет получить только через год.

— Я подумал, что мог бы давать ему уроки вождения.

— Даже через год он будет еще слишком юным, чтобы управлять машиной за городом. Знаешь ведь, какие бывают водители? Чуть что, сигналят и ругаются. Или в аварию, не дай бог, попадет, — заключаю я.

Папа решает сменить тему и спрашивает, не звонил ли мне опять свидетель Иеговы [32], и я отвечаю, что все куда хлеще: без приглашения попросту заявился ко мне в гости.

— Вот оно как?

— Сказал, что профсоюз таксистов сдал ему летний дом поблизости и у него в планах пожить там недельку и поездить по округе, чтобы распространить благую весть.

— Опять читал тебе Библию?

— Нет. Я заявила, что достраиваю каменную изгородь и могу его послушать, пока работаю, но была бы крайне признательна, если бы он мне помог.

— В костюме и с галстуком?

— Он действительно был в костюме, но снял пиджак и аккуратненько его сложил. Я предложила ему резиновые сапоги.

— Мои?

— Да, те, что ты оставил. Но в них не было необходимости — оказывается, у него в машине лежали свои.

— Ты и в дом его пригласила?

— Пригласила.

— И?

— Угостила его кофе и бутербродом. Вместо того чтобы говорить о конце света, он рассказывал о начале. Он вроде как собирается завязать с такси и стать шофером скорой помощи.

— Значит, теперь не совсем уверен, удастся ли ему спасти мир?