Мои Друзья (ЛП) - Бакман Фредрик

Потом засыпала снова, а сын укрывал её. Иногда они завтракали вместе — часто только вода и сухой тост, потому что маме почти всегда было плохо. Она отвечала, когда к ней обращались, — как и сын. Но поскольку ни тот ни другая разговоры не начинали, они почти никогда не разговаривали. Так и прошло его детство. Когда художник бывал у отца, там тоже почти не говорили — разве что когда отец пил с приятелями. Тогда художник мог сидеть по другую сторону кухонной стены и слышать правду. «Ненормальный он, этот мальчишка», — говорил отец, когда алкоголь превращал его глаза в стеклянные шары. «Он был случайностью. Она никогда не хотела быть матерью». Это было самое доброе, что художник помнил от отца — ведь тот по крайней мере никогда не говорил, что сам не хотел быть отцом.

На следующее утро художник убирал все бутылки на кухне: сначала у отца, потом у матери. Он никогда не позволил бы кому-то назвать их плохими родителями. Он понимал: быть хорошим родителем почти невозможно. Дети настолько хрупки, что если сам хоть немного хрупок — всё, с самого начала безнадёжно. Кто-то из вас сломается.

В школе художника избивали, когда другие дети видели, что он рисует обнажённых мужчин с крыльями. Его называли страшными вещами: детская жестокость не знает границ в изобретательности. Он часто желал, чтобы был таким, каким хотели его видеть родители, — нормальным ребёнком, как все остальные. Но как это было возможно? Никто не был как он. Мама и папа никогда не видели его согнутым над альбомом с летящим по бумаге пером. Какое сокровище проглядели. Они никогда не понимали, как особенно быть ненормальным.

Чем старше он становился, тем хуже было в школе. Плечо начало подёргиваться, когда он нервничал, — и художник стал носить самые большие толстовки, какие только можно найти, всегда натягивая капюшон. Перестал есть — будто мог стать невидимым, если достаточно похудеет.

Он никогда не знал, насколько очевидно его друзьям, что он разваливается, — и как мучила их невозможность это остановить. По ночам в одиночестве Али отчаивалась, Йоар злился. Тед вставал перед кроватью на колени и молился. Другие дети молились Богу — Тед молился демонам. Может, Бог решает, кто умрёт, — но демоны в головах детей решают, у кого хватит сил жить. Поэтому Тед громко молился в темноту — о милосердии, чтобы демоны отпустили его друга.

Демоны не слушали. Они смеялись.

Художник боялся на всех уроках: в любой момент учитель мог заставить его говорить. Но сильнее всего — на уроках рисования. Взрослые никогда не понимают: для ребёнка, который использует рисование, чтобы сбежать из реальности, рисовать по команде невыносимо. В восьмом классе появился новый учитель рисования — мерзкий маленький человечек, который шипел, что «искусство — это не рисование!» Теперь теория будет так же важна, как практика, и от всех требовалось «письменное объяснение» после каждого задания. В конце первого урока учитель уставился в работу художника и прорычал, что тот «не слушал инструкции». Мальчик не осмелился возразить или посмотреть в глаза — а некоторые мужчины расценивают это как объявление войны.

Им велели нарисовать цветок. Художник не мог объяснить, что не умеет рисовать цветок, не нарисовав предварительно всё вокруг него, — просто не успел ещё добраться до цветка. Учитель воспринял его молчание как провокацию. Йоар сидел рядом и попытался защитить друга единственным известным ему способом — переключить внимание на себя.

— Ты сам-то можешь нарисовать цветок, чёртова сова? — крикнул он учителю.

Это случилось так быстро, что могло быть только гениальным: Йоар меньше чем за секунду определил, чего человек больше всего стыдится в своей внешности, — и вонзил в это острый комментарий. Может, это были большие глаза, или форма головы, или тонкие губы, или маленький нос — никто прежде об этом не думал. Но одного слова «сова» хватило, чтобы все это увидели.

Учитель на секунду замешкался — Йоару больше ничего не было нужно, как кровь в воде. Он крикнул: «Давай, Сова! Нарисуй цветок, посмотрим, кто лучше!»

Через десять секунд весь класс кричал: «РИСУЙ! РИСУЙ! РИСУЙ!» — и лицо Совы меняло цвет: сначала от унижения, потом от ярости.

Йоар ухмыльнулся: «Нет-нет, теперь ты покрасил лицо в красный, как тюльпан, маленькая Сова — но тебе надо красить на БУМАГЕ!»

Весь класс хохотал, и у Совы не было ни малейшего шанса восстановить контроль. Разумеется, Йоар уже знал: человек у доски отомстит. Учителя всегда мстят. Проблема была лишь в том, что Йоар не знал, на кого именно будет направлена месть.

Травля происходит ужасно быстро. Скоро вся школа называла учителя «Совой». В коридорах при каждом его появлении раздавалось «угу-угу!», сопровождаемое хохотом, — и уже никто не помнил, что первым придумал это Йоар. Но учитель не забыл. Старшеклассники завели игру — подкладывать дохлых мышей на стол Совы. Это могло звучать безобидно, но если продолжается достаточно долго — что-то делает с человеком. Йоара было трудно обидеть, художника — легко. Поэтому он и стал мишенью для мести Совы.

Рисование было для художника свободой — Сова превратил её в камеру. Придумал тысячи правил и десять тысяч способов потерпеть неудачу. Вот как быстро мужчина восстановил авторитет. Художник должен был не творить, а подчиняться: выполнять точные задания и демонстрировать точные результаты. Разумеется, это ему не давалось. Попроси нарисовать дом — он нарисует ощущение дома. Сова был умным: ум для жестокости необязателен, но помогает. Поэтому однажды, когда художник совсем не справился с заданием, учитель заставил его встать перед всем классом. Сова замаскировал это хорошо: наклонился над рисунком мальчика и сделал вид, что восхищён, — это разожгло любопытство остальных. Они потребовали показать. Сова с злобной ухмылкой схватил рисунок и поднял его в притворном восхищении. Класс затих. Потом кто-то хихикнул: «Это мог бы нарисовать трёхлетний…»

Все засмеялись — кроме Йоара, который немедленно начал драться с двумя мальчиками, смеявшимися громче всех. Лицо художника так покраснело, что кто-то крикнул: «Несите огнетушитель!» — и все засмеялись снова. Вот как легко учитель доказал, что Йоар ошибался: этот мальчик был посредственностью.

Так легко сломать сердце. Скоро художник стал только тенью. Сова мог бы остановиться — он уже победил. Но ощущение власти, наверное, было слишком приятным. Уроки становились всё хуже. Критика превратилась в пытку. Художнику запретили натягивать капюшон, нельзя было пользоваться собственными карандашами. Сова оправдывался: правила одинаковы для всех, мальчик не должен думать, что он особенный. Как будто мальчик когда-нибудь так думал.

Однажды Сова велел классу нарисовать коробку. Задание несложное, даже линейки дали. Но когда урок закончился, бумага художника была пустой: он чувствовал такое головокружение, что почти тошнило. Учитель должен был понять — должен был знать лучше. Ведь хотя бы раз в жизни даже этот мерзавец любил что-нибудь. Он должен был увидеть в глазах мальчика: тот не может нарисовать коробку, не чувствуя, что сидит внутри неё. Учитель должен был попросить нарисовать мир снаружи — всё то, что художник чувствовал, когда его выпустили из ящика в детском саду: солнце и кислород. Должен был попросить нарисовать смех Йоара и ощущение лучшего друга в первый раз.

Но Сова выбрал жестокость. Насмехался. Не нужно никакой силы, чтобы раздавить чью-то самооценку, если знаешь, куда наступить. Художник сделал то, что делал всегда: натянул капюшон, встал и бросился к двери. Но Сова преградил ему путь, схватил за руку и взревел: «НИКУДА НЕ ПОЙДЁШЬ!»

Художник вырвался с такой неожиданной силой, что учитель потерял равновесие и натолкнулся на парту, ударившись головой. Легко было расценить это как агрессию: никто не видел, что мальчик плакал. Учителю было легко потом рассказать директору, что на него «напали», что художник — часть «банды хулиганов, ведущих себя как стая диких животных», — тем более что Йоар по пути вслед за другом схватил стул и разнёс полкласса. Но учитель не сказал директору, что у Йоара тоже были слёзы на глазах, и не рассказал, что он говорил: