Эрни. Мнения одной моралистки - Хольцфогт Анна

Людвиг и Вилли теперь предприниматели. Ходят по доходным домам Нойкёльна с большими мешками, звонят в квартиры и говорят: «Платим до двух марок за старую обувь». Бедняки, для которых даже грош и то деньги, охотно избавляются от хлама, который всё равно нельзя носить. Вчера Вилли с Людвигом на восемь марок приобрели двадцать девять пар туфель, ботинок и сапог. Подлатали их, почистили и сегодня продали старьёвщикам за двадцать две марки с четвертью. После работы мальчики вернутся… домой! Не в спальный зал воспитательного учреждения, не в ночлежку и не в чужой гостиничный номер, а в собственную комнатку. Они сняли её на двоих — ничего, что в подвале. И ничего, что обставлена она совсем скромно, если не сказать убого. В той жизни, которую ребята вели недавно, им приходилось то голодать, то обжираться. Теперь более или менее верный кусок хлеба, поедаемый после трудного дня за столиком, придвинутым к продавленному дивану, радует их больше, чем пиры за счёт прежних клиентов. В честь первого снега мальчики купили со своих барышей два апельсина и смотрят на них благоговейно, как на какое-то чудо. Людвиг и Вилли с трудом верят собственному счастью, похищенному у жизни, которая настроена против них, у государства, которое «в профилактических целях» решило упрятать их за каменную стену до достижения ими двадцати одного года. Краденое счастье — это так сладостно и вместе с тем так страшно…

Канун Рождества. Добродушная пожилая хозяйка пригласила Людвига и Вилли отведать штолле-на. Они сидят, торжественные и умилённые, как Святое семейство в бумажном вертепчике. Включено радио.

В любимой забегаловке Кровных братьев тоже звучит «Тихая ночь». Посетители подпевают. Всегдашних пошлостей и пьяной ругани не слышно. За дальним столиком сидят Марк, Эрвин, Оскар и ещё два мальчика (Хайнц и Георг). Это всё, что осталось от покинутой Вилли и Людвигом воровской шайки, после того как Улли и Фредди сцапала полиция. От «чистки» карманов парни перешли к автомобильным угонам, потом решились на квартирную кражу. Ну и погорели на первой же. Без своих главарей Кровные братья осиротели. Они не знают, где сегодня будут спать, чем завтра утолят голод. На последние деньги купили глинтвейн и сели у печки. За стол, украшенный венком из еловых веток с четырьмя красными свечами. Хайнц плачет. Тихо и горько. Размазывая слёзы по чумазому детскому лицу. Остальные долго держатся, но в конце концов тоже начинают шмыгать.

— Маленькие мои! Вам пелёночки поменять или дать титьку? — язвит кабатчица.

— Титьку давай мне, а пацанов оставь в покое, — одёргивает её кто-то.

Хрупкая идиллия Людвига и Вилли рушится. Однажды в метро они попались на глаза Конраду Плеттнеру, жертве сарайного правосудия Кровных братьев. Он сразу узнал их и проследил за ними до самого дома, а затем из первой же телефонной будки позвонил в полицию. Дескать, по такому-то адресу проживают двое, которых вы наверняка разыскиваете. Поторопитесь.

Иногда полиция работает очень чётко. Звонок в дверь. Вилли с Людвигом открывают, и их весёлые лица мертвеют. Ночь в нойкёльнской тюрьме, потом Александерплац, потом доставка в Х. — в учреждение, которое два социально небезопасных подростка посмели самовольно покинуть.

Завтра их выпорют и обреют им головы. Четырнадцать дней они всё свободное время (то есть те полтора часа, когда можно разговаривать) будут стоять в углу (один в одном, другой в другом, разумеется). Есть тоже будут стоя. Ну а пока «воспитатель» с деревянной дубинкой на поясе вталкивает возвращённых беглецов в тёмный спальный зал. Привидения в длинных белых рубашках вспархивают с железных кроватей и окружают товарищей, чтобы выслушать их историю.

Эта ночь оказалась несчастливой не только для Вилли и Людвига. Предрассветный Берлин зловеще сер. Куртхен с веснушчатым коллегой не нашли сегодня клиентов и дремлют, свернувшись, в одной из ниш здания Рейхстага. Оскар и Хайнц прикорнули у Фонтана сказок: панцирь каменной черепахи служит им подушкой.

У Эрвина больше нет сил терпеть то, во что превратилась жизнь Кровных братьев. Ребята пытались отговорить его и даже удержать силой, но он всё решил окончательно. Рано утром Эрвин выходит на пустую улицу и направляется к будке, перед которой маячат два мундира. Что-то говорит им и протягивает оба запястья. Мундиры отмахиваются от мальчишки. Тот повторяет своё заявление. Тогда они достают какой-то список, смотрят туда, потом на Эрвина. Наконец один из полицейских берёт его за руку и ведёт в участок. Про Братьев он не скажет ни слова.

На северо-востоке Берлина, в комнатушке, к наружной стене которой примыкает дворовый туалет, спит брат Марка — Тедди. Он один. Отец куда-то сгинул. Возле груди юноши, лёжа на спине и прижав хвост к брюшку, блаженствует крыса. У людей, пока они не стали едой, тёплые тела, но почти никто не пускает к себе погреться. Этот молодой самец человека — редкое исключение. А вот ещё один. Пахнут они похоже. Видно, одной матери детёныши.

Марк целует Тедди. Тот, думая, что это ему снится, бормочет:

— Братик… Ты не в тюрьме?

— Ну вот ещё! Они меня не заполучат.

— Хорошо… — вздыхает Тедди. — Как хорошо…

— Обними меня.

Осторожно, чтобы не придавить крысу, мальчики пристраиваются друг к другу. Два лица, разительно непохожие, но оба молодые и свежие, соприкасаются лбами. Марк — единственный из Кровных братьев, кто встретит день с улыбкой.

Людвигу исполняется двадцать один год. Его выпускают из учреждения. Вместе с лицемерным напутствием он получает сто пятьдесят марок, скопленные до ареста (полицейские, нагрянувшие к мальчикам на квартиру, подтвердили, что ребята занимались честным трудом, следовательно, имеющиеся при них сбережения — их законная собственность). Этих денег должно хватить на организацию бегства Вилли. Людвиг, естественно, не допустит, чтобы друг страдал ещё два года (именно столько ему осталось до совершеннолетия), и под вагоном он больше не поедет! Вернувшись в Берлин, Людвиг подыскивает новую комнатку, продаёт партию обуви, которую прежняя добрая хозяйка согласилась сберечь, и спешит обратно в Х., чтобы там арендовать велосипед и в назначенный час ждать Людвига за оградой учреждения. Ребята вернутся на станцию, купят билеты на ближайший поезд и укатят всё равно куда, а уж оттуда — в Берлин!

Серая дорога. Телеграфные столбы похожи на виселицы или дыбы. Небо располосовано жирными чёрными проводами. По одну сторону свекольные поля, за ними, как солдаты, сомкнувшие строй, темнеют одинаковые двухэтажные домики. Та унылая прусскость, которой от них разит за километры, тихо выкручивает душу. По другую сторону от дороги тянется щербатая кирпичная стена. Возле неё растёт дерево, облепленное клубами омелы. Под ним, как зверь в клетке, беспокойно расхаживает Людвиг. Наконец он поднимает голову, и его губы беззвучно произносят: «Вилли!» Прыжок со стены, быстрые объятия, обжигающие слёзы. Пара секунд — и колёса велосипеда уже крутятся, как бешеные. Прочь отсюда! Скорей!

Два друга, два «кровных брата», снова начнут кропотливо отстраивать свою маленькую простую жизнь. Будут радоваться ей и почти всё время бояться, что её опять разрушат. Но главное, чтобы этот страх не разрушил их самих. Пока у ребят ещё есть запас сил. И они умудрились остаться чистыми после всего того, что на них выплеснули воспитатели, не знающие жалости: Государство, Церковь и Берлин. «Двое из тысячи» — так тоже мог бы называться этот фильм.

Вероятно, на самом деле он был не совсем таким, каким Эрни его запомнила. Если картина ей очень нравилась, она несколько дней и ночей прокручивала её у себя в голове. А потом снова приходила в кино на тот же фильм и видела в нём что-то, чего в прошлый раз как будто бы не было. И наоборот: не видела чего-то, что как будто бы было.

У кинотеатра по-прежнему толпятся молодые люди в коричневой униформе.

— Не верьте ни единому слову этой антинемецкой пропаганды! Вас бессовестно обманывают! — повторяют они, как попугаи.