Свои люди - Сохрина Анна

Когда потерянные от переезда в чужую страну и незнания языка пожилые евреи возникали на нашем пороге — они успокаивались. В каком-то смысле наша контора обладала расслабляющим эффектом. Во-первых, здесь все говорили по-русски, что сразу радовало, и ты мог не стоять соляным столбом, с ужасом вслушиваясь в непонятную чужую речь, а во-вторых, здесь были клубы по интересам. У нас можно было найти единомышленников, что в эмиграции особенно важно.

Я занималась культурой для русских евреев. Устраивала музыкальные, литературные и прочие просветительские вечера. «Несла культуру в массы», — как сказал бы тот же Сёмка Венцель. И в принципе была довольна, особенно когда вечер удавался и мои старички уходили от меня довольные.

Самым сложным народом оказались литераторы. «Кружок при синагоге, а амбиции как при Союзе писателей», — сформулировал мой приятель. Чувствуя во мне коллегу по производственному цеху, свободные авторы завалили меня огромным числом толстенных рукописей. Большая часть из них не выдерживала никакой критики.

Если человек всю жизнь проработал инженером по технике безопасности где-нибудь в Черноголовке, а на старости лет, обеспеченный социалом и обилием свободного времени, стал писать роман — убеждённый, что это, конечно же, «Война и мир» и «Анна Каренина» вместе взятые… То чтобы с ним разговаривать, надо обладать квалификацией психотерапевта. Я поняла это не сразу.

Вовлечённая в дискуссию, по простоте душевной сказала какие-то профессиональные слова, что, мол, автору неплохо поучиться грамотному русскому языку, а данная рукопись имеет такое же отношение к литературе, как я к балету Большого театра. И осеклась… Был страшный взрыв негодования, обвинения и сердечный приступ. После этого я стала осторожнее.

— Кто из вас более великий, рассудит время, — улыбалась я очередному автору. — А литературный вечер в принципе сделать можно. Но не сейчас, позже… Знаете, в этом месяце сплошь еврейские праздники.

— Снимаем нагрузку с больничных касс, — сказала я своему начальству. — Пусть пишут. Очень полезно, особенно в преклонном возрасте. Будет меньше инфарктов и инсультов.

Со временем я литераторов просто полюбила. Абсолютно самодостаточны. Никакой с ними возни — сами пишут, сами читают, сами слушают.

Труднее было с учёными — те всё норовили позвать на лекции по квантовой механике. А у меня в школе и с арифметикой было плохо.

Ветераны — те каждый год 9 мая праздновали День Победы над фашистской Германией. Выпускали стенную газету на русском языке с фотографиями. Надевали ордена и ездили на братское кладбище с ветеранами-немцами. Очень трогательно, я вам скажу. Им всегда было о чём поговорить.

Одна активная ветеранша к 9 мая написала сценарий празднования Дня Победы. Шеф собрал всех творческих работников у себя в кабинете на обсуждение. Сценарий был написан в лучших традициях концертов после партийных съездов. Здесь было всё — и песня «Стоит над горою Алёша — в Германии русский солдат…» и танец «Яблочко» в исполнении детского еврейского танцевального коллектива, и громкое декламирование стихов известных советских авторов. В общем, сидя на этом творческом совете, я больше всего боялась расхохотаться в голос. Смех просто душил меня.

Если учесть, что место действия — центр Берлина, Германия, здание синагоги, 2002 год — то градус абсурда, комичности происходящего приближается к запредельному.

Так вот, идёт эта дискуссия о победе над Германией, а в это время в кабинет заглядывает кудрявая голова и кричит:

— Мацу привезли! Все на разгрузку!

Конечно, жанр, в котором мы все здесь живём — это трагикомедия. При приёме в еврейскую общину одна дама воскликнула:

— Как это вы мне не верите?! Христом-Богом клянусь, я еврейка!

А на одном бурном собрании, где, как водится, все переругались и так и не смогли ни о чём договориться, мой седовласый сосед вздохнул с библейской грустью:

— Как с ними говорить? Рука руку моет, и обе грязные…

А недавно мне позвонила одна знакомая ещё по Питеру журналистка, она живёт в Мюнхене и работает в Толстовском обществе. Мы с ней долго проговорили.

— Я работаю русской, а ты еврейкой, — подытожила она.

Летом нашей конторой была организована прогулка на корабле по реке Шпрее для еврейских активистов. «Вот, вот, вот, идёт еврейский пароход — боцман, лоцман, Кацман…» Активисты долго перезванивались, обсуждали, кто берёт какую еду, а любое еврейское мероприятие, по моему опыту, начинается с обсуждения меню. Хорошо, если после долгих споров на эту тему останется время для уточнения сути самого мероприятия. Так вот народ на прогулку подобрался всё больше днепропетровский и черновицкий, а там с едой всё обстоит серьёзно. И на корабль были загружены огромные баулы со всевозможными припасами для культурного отдыха. И только наши люди решили слегка перекусить, выпить, а затем и потанцевать вволю, для чего принялись не спеша расстёгивать на летнем солнышке молнии у баулов, как появилась худосочная официантка с белобрысым шефом и на чисто немецком заявила, что всю еду и напитки необходимо покупать в корабельном буфете. А приносить съестное и выпивку на корабль нельзя.

Активисты так и застыли над надкусанными бутербродами с копчёным салом. Праздник грозил быть испорченным.

— Так у нас еврейская организация, — нашёлся кто-то. — Нам нельзя, у нас здесь всё кошерное…

Пристыжённые немцы удалились, а активисты достали из баулов кошерную водочку и продолжили гулянье. Танцевали с таким чувством, что одна дама из старой эмиграции угодила в стеклянную витрину и разбила её.

Опять прибежали немцы.

— Да заплачу я им, заплачу, — замахала она рукой, оттирая потёкший грим с лица. — Пусть отвалят…

— Конечно, заплатит, — сказала моя соседка. — Да она, если захочет, может купить этот пароход вместе с официанткой, всё пароходство и реку Шпрее в придачу…

— Ну это, пожалуй, вы преувеличиваете, — вежливо возразила я.

— Преуменьшаю! — захохотала дама.

Вот и я не знаю, преувеличиваю я или преуменьшаю, описывая картинки своей жизни «работая еврейкой».

— Послушай, и чем ты там занимаешься, — недоумевал, вальяжно развалясь в кресле огромного кабинета с видом на Неву, мой питерский издатель, друг мятежной юности. — Мелкий служащий при синагоге…

Я не стала ему ничего объяснять. Потому как здешнюю жизнь, как и любовь, объяснить нельзя.

Корабль плывёт…

Моя эмиграция. Повесть

Светлой памяти моего дедушки Фаддея Моисеевича Эльконина посвящаю эту повесть

Глава первая. ОТЪЕЗД

Первые месяцы эмиграции мы жили на еврейском кладбище. На краю большого тенистого парка стояли три двухэтажных домика. В первом отпевали покойников, во втором хранили гробы, мётлы, тряпки и прочий кладбищенский инвентарь, ну а в третьем жили мы.

Кладбище, особенно старая его часть, представляла собой ухоженный тенистый парк, и когда я распахивала окно, в комнату врывались ароматы цветущей сирени, жасмина, свежей зелени — запахи молодой и прекрасной весны. Я застывала в недоумении… Где я? Что я? Зачем?

Это «зачем» было самым трудным.

— Немцы зарыли живьём мою бабушку, — сказала мама. — А ты хочешь, чтобы я ехала жить в Германию?

В Германию два года назад уехали мои тётки, увезя с собой стариков, мужей и детей. Я хорошо запомнила их отъезд. Провожающих собралась целая толпа. Одна тётка была учительницей музыки, другая — участковым педиатром, мужья где-то успешно инженерили, сыновья и дочки учились. Словом, провожать пришли все — и ученики, и родители, и бывшие однокашники, и соседи, и благодарные больные, и друзья, и остающиеся пока (надо же быть полным идиотом, чтобы оставаться в этой стране, когда все уже уехали!) родственники. Группа образовалась пёстрая, разношёрстная, шумная. Все говорили разом, перебивая друг друга, восклицали, задавали вопросы и, не дослушав, опять говорили. Тихо плачущую бабушку Басю вели под руки старухи-соседки.