Генерал мёртвой армии - Кадарэ Исмаиль

Он брел теперь сквозь плотную толпу, затопившую улицы, и со всех сторон до него доносилась чужая речь и шум большого города.

На площади Скандербега шел концерт.

Он протиснулся сквозь толпу и привстал на цыпочки, чтобы лучше видеть. Сзади два прожектора освещали спины людей, а где-то дальше гудел мотор. Похоже, снимали фильм.

Генерал смотрел на танцующих на сцене артистов, но мысли его были далеко.

Глухие раскаты слышны были там, повторил он про себя, в хрустальном звоне прозрачных бокалов, и не только гул артиллерийских орудий, но и треск пулеметов, и скрежет штыков и позвякивание солдатских котелков поздно вечером, в час, когда раздают ужин. Все было там, и все услышали и осознали, и нельзя было этого избежать.

Он почувствовал резь в глазах от слепящего света прожекторов. Теперь тысячи голов, освещенные сзади ярким светом, отбрасывали тени, вызывавшие у генерала смутное беспокойство. Генерал почувствовал нервный озноб и стал пробиваться сквозь плотную толпу. Лучи прожекторов метались в разные стороны, вспыхивая то тут, то там ослепительным светом. Головы людей поворачивались с беспокойством, отбрасывая длинные конические тени, словно приклеенные к черепам.

Генерал выбрался наконец из толпы и направился к отелю.

Ему вспомнилось, как они сидели за столом, друг против друга, представители двух народов и двух государств, и между ними не было ничего, кроме нескольких бутылок и блюд с фруктами.

И это все, что нас разделяет? — спросил он себя, когда они подняли бокалы в первый раз. Только эти бутылки с красивыми этикетками и эти фрукты, собранные в прибрежных садах и виноградниках? Ему вспомнились равнины, окутанные вечерним туманом, лунный свет над ними и слышавшийся где-то вдали лай собак; и одинокие костры пастухов, которые можно было принять за мерцающие звезды. Вдали — собачий лай. И где-то еще дальше — мерцание костра.

— Вам телеграмма, — сказал портье, протягивая ему ключ от комнаты.

— Благодарю!

Он вдруг обратил внимание, что в последние два дня он очень часто говорил «благодарю».

К желтой бумаге был приклеен красный ярлычок, обозначавший, что телеграмма срочная.

Он равнодушно вскрыл ее и прочитал: «Узнали об окончании благородной миссии, пожалуйста, сообщите о полковнике. Семья Z.».

Он почувствовал, что кровь ударила ему в голову и в висках застучало. Он все же попытался сохранить спокойствие. Медленно добрел до лифта и вошел в кабину.

И как тебя только угораздило в это вляпаться, пробормотал он, глядя на собственное отражение в зеркале. Лицо у него было бледным, осунувшимся, с морщинами на лбу, тремя глубокими морщинами, средняя подлиннее, а две другие покороче, словно черточки, напечатанные машинисткой в конце какого-нибудь доклада.

Ты устал, сказал он себе, смертельно устал.

Он вошел в свой номер, включил свет, и первое, что бросилось ему в глаза, был маленький фарфоровый горец, бивший в барабан.

Генерал лег и попытался заснуть.

На улице гремел салют. Разноцветные отсветы проникали в комнату сквозь жалюзи, разрезанные на узкие полоски, и кружились по потолку и стенам. И снова ему вспомнилась большая комната в военном штабе, двадцать с лишним лет назад, когда он вместе с другими сидел за длинным столом военномедицинской комиссии. Время от времени члены комиссии передавали из рук в руки рентгеновские снимки призывников. Они рассматривали их на просвет, и темные кости крутились вот так же над их головами, а потом кто-то устало и равнодушно произносил всего одно слово: «годен». Они обычно говорили «годен» даже в том случае, если между ребер виднелось небольшое пятнышко. Только когда пятна были слишком большими и не заметить их было невозможно, они бормотали «не годен». И это продолжалось с утра до ночи, и весь день призывники с бритыми головами отправлялись прямо отсюда в казармы, а оттуда на войну, которая только что началась.

Полоски света раздражали его. Он закрыл глаза, чтобы их не видеть, но с закрытыми глазами ему еще отчетливее представлялась огромная пустая комната призывной комиссии и растерянные новобранцы, стоявшие перед столом, длинные, совершенно голые, похожие на белые свечи.

Генерал встал. Пора было ужинать. Он вышел и спросил, где священник. Ему сказали, что тот куда-то ушел. Тогда он вернулся в номер, поднял телефонную трубку и попросил соединить его с генерал-лейтенантом.

Оба медленно, в молчании спустились по мраморным ступеням. Внизу, в холле, было так же оживленно, как и утром.

В ресторане они с трудом нашли свободный столик. Из окна был виден бульвар, гуляющие люди и отсветы салюта, падавшие на головы прохожих и на деревья парка, словно густой разноцветный снег.

Генерал заказал ракию. Генерал-лейтенант — коньяк.

Деревянные ступеньки, которые вели в таверну, непрерывно скрипели.

Они чокнулись и выпили. Потом долго молчали. Генерал снова наполнил рюмки. Для него это было проще, чем начать разговор.

Снаружи гремел салют.

— Празднуют победу, — произнес генерал.

— Да.

Они смотрели в окно — небо вспыхивало, словно сверху спускалась гигантская раскаленная каска, которая начинала переливаться, разлетаясь искрами во все стороны, и вдруг бледнела, остывала и растворялась в ночном мраке.

— Ну и работенку на нас взвалили, — сказал генерал.

Они вновь принялись рассуждать, что было тяжелее: сама война или выпавшее на их долю бремя — брести по ее смертоносному следу.

Генерал взглянул на пустой рукав, засунутый в карман мундира.

Можешь и не говорить, что ты был на войне, подумал он.

— Это и есть сама война, — рассуждал генерал-лейтенант. — Эти кости — ее квинтэссенция, ее суть, очищенная от всего случайного, словно осадок, выпадающий на дно сосуда в результате химической реакции.

Генерал печально улыбнулся. Прямо поэзия, подумал он и наполнил рюмки.

— Вы слышали о том, что у ныряльщиков за жемчугом разрываются легкие, если они опускаются слишком глубоко? Вот так и у нас от этой работы разорвались души.

— Это верно, у нас разорвались души.

— Мы устали, — сказал генерал.

Его собеседник глубоко вздохнул.

— Мы смяты всего лишь тенью войны. А если бы это была сама война?

— Сама война? Может быть, нам было бы легче.

Они поговорили о войне и порожденных ею призраках, так и не придя к окончательному выводу, что они предпочли бы, будь у них выбор.

Снизу доносилась музыка, а кофеварка время от времени нежно свистела, выпуская пар.

— Вы помните, той ночью, когда мы познакомились, я рассказывал вам о стадионе? — спросил генерал-лейтенант.

— О том стадионе, где вам не разрешали копать, пока не закончится футбольный чемпионат?

— Да, именно о нем.

— Припоминаю, — сказал генерал. — Что-то припоминаю. Как вы начали раскапывать по краям, а весь день шел дождь.

— Верно, — сказал генерал-лейтенант. — Все так и было. Ямы чернели вокруг футбольного поля, и на трибуны лились потоки воды. Потом мы стали раскапывать само поле, там, где стоит вратарь, где играют защитники, где носятся нападающие, одним словом, повсюду, и поле стало похоже на решето. Но я не о том говорил.

— А о чем же тогда?

— Я рассказывал вам о девушке, которая приходила каждый вечер и ждала, пока у ее жениха не закончится тренировка?

— О чем-то таком шла речь, — произнес генерал, — но я не помню толком.

— Она приходила каждый день и, когда шел дождь, накидывала капюшон плаща и сидела там в углу, у самых трибун, не сводя глаз со своего жениха, носившегося по полю.

— Теперь припоминаю, — сказал генерал. — Вы еще говорили, что на ней был голубой плащ.

— Да, да, — оживился генерал-лейтенант. — У нее был красивый голубой плащ, а глаза еще более яркого голубого цвета, хотя и немного холодноватые, но мне казалось, что никогда еще я не видел более красивых глаз. Так вот, она приходила туда каждый день, а мы все копали, и поле было окружено ямами со всех сторон.

— Так что же было потом? — равнодушно спросил генерал.