Генерал мёртвой армии - Кадарэ Исмаиль

— Ничего, — сказал генерал-лейтенант, — ничего особенного. Ближе к вечеру парни заканчивали тренировку, и тогда один из них клал руку ей на плечи и они, обнявшись, уходили. И тогда, поверьте, меня охватывала страшная тоска, мир казался мне таким же пустым и бессмысленным, как и тот проклятый мрачный стадион. И это в моем-то возрасте, поверите ли?

Просто отвратительно, подумал генерал.

— Так порой случается в жизни, — продолжал генерал-лейтенант. — Именно там, где меньше всего ожидаешь, вдруг появляется какая-то безрассудная, сумасшедшая мечта, словно цветок вырастает на краю обрыва. Ну какое дело было мне, генералу чужой армии, пожилому человеку, к тому же инвалиду, какое дело было мне, прибывшему сюда, чтобы собирать кости погибших солдат, своих соотечественников, до этой молодой девушки-иностранки?

— Конечно, никакого, — согласился генерал. — Но думать-то вы могли о чем угодно. Часто бывает, что человек мечтает о чем-то недостижимом, особенно если речь идет о женщинах. Позапрошлым летом на курорте…

— Иногда мне казалось, что я мечтал о ней, — перебил его генерал-лейтенант, — а иногда мне и самому было непонятно, отчего мне тоскливо. Меня даже и не сама девушка волновала, а нечто другое, не определяемое словами. Вы меня понимаете?

— В общих чертах понимаю, — сказал генерал. — Как мне кажется, вас взволновала не столько даже молодость, сколько жизнь как таковая, которую она олицетворяет. Мы уже так долго бродим, словно гиены, вынюхивая, куда спряталась смерть, чтобы любыми способами выманить ее наружу. И совершенно забываем о прекрасном. Вот на курорте позапрошлым летом, как я уже вам говорил, со мной произошло нечто такое…

— И это в моем-то возрасте, хм, — вновь перебил его тот.

Генерал стиснул зубы так, что они скрипнули. Он терпеть не мог, когда кто-то говорил исключительно о себе. И вот так, сжав челюсти, он еще раз выслушал все те же слова о ступеньках стадиона и девушке в голубом плаще.

Тоже мне, любовник выискался, повторил он пару раз про себя.

Когда он понял, что… свою курортную историю… позапрошлогоднюю… даже если бы тот и позволил ему, он уже больше не хотел рассказывать (был такой момент, когда он и сам поверил, что действительно произошла какая-то история там, на курорте, но была эта история такой хрупкой, что достаточно было его слушателю выказать равнодушие, как она испарилась бы бесследно, словно капля утренней росы), то, потеряв надежду раскрыть свое сердце, внутренне ожесточился.

Ну, погоди у меня, подумал он. Хочешь, чтобы кто-то проявлял внимание к твоим чувствам, а когда речь заходит о других, становишься глухим. Не захотел слушать о курортной истории? Ну так он ему попортит крови как-нибудь по-другому. Старуха со свадьбы со своим вымазанным в грязи мешком и страшными воплями все время стояла у него перед глазами.

— Однажды ночью я пошел на их свадьбу и решил потанцевать, — начал было рассказывать генерал, но собеседник снова его перебил.

— Я, — и он ткнул себя рукой в грудь, — седой инвалид без руки, знаете, что я сделал, когда мы через месяц вернулись в этот город? Я пошел днем на стадион, как раз в то время, когда у них проходили тренировки. Но стадион был закрыт. Я тем не менее попросил разрешения войти. Сторож открыл мне большие железные ворота, и я вошел. Стадион был пуст и мрачен, как никогда. Ямы уже закопали, но на земле все же остались следы, похожие на затянувшиеся раны. Я побродил возле трибун, там, где сидела эта девушка, и у меня стало ужасно тяжело на душе, и показалось тогда, что всю жизнь на меня будут давить эти длинные мокрые изогнутые трибуны, эти пустые бетонные ступени, которые закручивались вокруг меня и казались совершенно бесконечными. Вы меня слушаете?

— Слушаю, — сказал генерал. — Слушаю. — А про себя подумал: ну что, полегчало тебе?

Его переполняла злоба, и он с трудом мог дождаться момента, чтобы отомстить. Старуха Ница, похоже, прекрасно впишется в галерею навязчивых кошмаров. Вот мы и будем бороться с ними оба, словно с жидкой грязью и дождем, которые вот-вот нас утопят.

— На той свадьбе, ну, я вам говорил, когда я встал потанцевать…

На этот раз его перебил не генерал-лейтенант, и все же генерал именно на него посмотрел с осуждением.

Принесли еще одну телеграмму.

— Шлют телеграммы, думают, с их помощью можно что-то решить, — сказал генерал. — Знаете, что мне сказала старуха албанка на свадьбе? Ты пришел сюда смотреть, как мы женим наших сыновей, чтобы потом прийти их убивать.

— Жуткие слова.

— Жуткие слова? Вы говорите, «жуткие слова»? Что бы вы сказали, если бы знали, что случилось после этого?

— Не знаю, — сказал тот.

— Да лучше вам и не знать.

— Пейте, коллега, — сказал генерал-лейтенант. — За ваше здоровье! Чтобы вы благополучно и в полном здравии вернулись на родину! Как я вам завидую.

— Благодарю, коллега!

Генерал чувствовал, что пьянеет. Гнев угас, хотя и не до конца. Он снова попытался рассказать о старухе Нице, но почему-то упомянул заразившегося рабочего.

— Вы мне уже рассказывали, — сказал тот.

— А о том, что он умер, вам известно?

— И об этом мне тоже известно, — сказал генерал-лейтенант, глядя ему прямо в глаза, словно демонстрируя, что его такими вещами не испугаешь.

Вы мне уже рассказывали, вы мне уже рассказывали, подумал генерал. Об этом стадионе ты мне все уши прожужжал, уже раз десять повторил, а я тебя не перебивал.

Зал понемногу пустел, деревянные ступени, ведущие вниз, скрипели все реже, но музыка играла не переставая.

— А где ваш святой отец? — неожиданно спросил генерал-лейтенант.

— Не знаю, — ответил генерал. — Шляется где-то тут и, конечно же, продолжает отвечать на телеграммы.

Тот уставился на него с изумлением и хотел было спросить «почему?», но передумал.

Генерал наклонился к нему, словно хотел о чем-то попросить. Поколебавшись немного, он сказал:

— Об этом стадионе… если даже вдруг захочется, не говорите больше… И об этих… голубых плащах, да и о всяких других тоже.

— Даю слово, коллега. Однажды… нет, я не собираюсь больше упоминать стадион. Однажды мы услышали песню и решили сначала, что это провокация. Но это была старинная песня, и более того, песня о любви.

— Вот как?

— В песне говорилось примерно следующее: ты, о Ханко, такая красивая, не ходи среди могил, твоя красота воскрешает мертвецов.

— Надо же, — удивился генерал.

Они долго еще разговаривали, но речь у них все время заходила о войне и о кладбищах. К каждой нашей мысли приделана обитая жестью табличка, подумал генерал. Проржавевшая табличка с выцветшими буквами, которые с трудом можно прочитать. Табличка скрипит, когда дует ветер, а ветер дует не переставая, как в том ущелье, где все кресты и надгробья были наклонены на запад. Они спросили, отчего это, и крестьяне сказали им, что это из-за ветра, который все время дует в этом направлении.

Зал почти совсем опустел, когда принесли еще одну телеграмму. Генерал взял ее у портье и вскрыл, даже не посмотрев, откуда она.

Он скомкал ее, не дочитав до конца, и бросил в пепельницу.

— Сегодня вечером вам приходят крайне таинственные телеграммы, коллега.

Генерал ему не ответил.

Генерал-лейтенант вздохнул.

— Я боюсь ночных телеграмм, — признался он.

Музыка еще была слышна, но на деревянных ступеньках посетители показывались все реже.

— Который час? — спросил генерал.

— Скоро полночь.

Они выпили еще за что-то, генерал толком не понял за что. Да и какая разница, подумал он, за что мы пьем? Пусть это его волнует.

На какое-то мгновение ему вновь вспомнилась старуха Ница. Думаешь, тебе удалось от нее отвертеться, обратился он мысленно к собеседнику. Ха, ха, думаешь, ты оставишь меня с нею наедине. Это ты зря, никуда ты от нее не денешься.

— Я хотел вас спросить, — сказал он, наклонившись к самому его уху, — а доводилось ли вам когда-нибудь пить со священником?

— Со священником? Насколько я помню, нет. Думаю, не доводилось. Хотя руку на отсечение не дал бы.