Ковчег Иоффа - Шунина Наталья

Я попыталась мастурбировать. Но огонь во мне по-прежнему не зажигался. Очень быстро мне наскучило, и я бросила. Он несколько раз проходил мимо, но ничего не замечал. А потом вдруг включил свет, зашел и поднял кимоно с пола. Видно, все его мысли были о кимоно, поэтому, когда он увидел меня обнаженную в ванне, в этом парике, он закрыл глаза рукой, а потом открыл.

„Что это?“ — спросил он, глядя мне в глаза, нет, вытаращившись в глаза. Как он ни сдерживался, его взгляд уже проскользнул по всему моему телу несколько раз. И я этого ждала. „Что именно?" — „На голове! И вот это!“ — он поболтал в руках кимоно и сжал его. „Не надо мять! — я вышла из воды и постаралась выхватить у него кимоно. — Дай я оденусь. Я не знала, что ты сегодня здесь".

Я стояла перед ним влажная и обнаженная. И этот его взгляд не описать. Он бросил мне кимоно и вышел. Я накинула его и поторопилась следом.

„Вы тогда говорили обо мне!" — „Ты подслушивала!" — „Нет! Я случайно, слышишь, случайно услышала! Жалость, оказывается, ты ко мне испытываешь! Так вот не надо! Я не нуждаюсь в твоей жалости!" — голос у меня дрожал, в тот момент я действительно забыла, что на мне прозрачное кимоно, под которым ничего, что он мой отчим, я забыла все, мне было невыносимо от той жалости. „Оденься! Я не собираюсь продолжать разговор с тобой, пока ты так и в этом…" — он покрутил головой, сглотнул и сел на банкетку, которая стояла в холле. Он уставился в пол. Все-таки он был ошарашен.

Я стояла молча и не уходила.

„Это дурдом, это должно прекратиться", — сказал он тихо.

При этих его словах у меня из глаз брызнули слезы. Ты, наверное, решишь, что этот сценарий я изначально планировала? Я не знаю, что ответить. В тот момент мне казалось, что слезы были искренними.

„Я тоже не могу этого больше сносить. Видишь, сколько я делаю глупостей. Выгони меня, и все“, — просила я.

И я снова выставила его таким бесчувственным монстром, а себя — такой великой страдалицей, что заставила его меня обнять. И он обнял меня. Он обнял меня обнаженную, потому что ткань кимоно была настолько тонкой, что можно было ощутить даже родинку. И вот тогда уже не было места моей фригидности. Его руки стали в каком-то невероятном пылу гладить мое тело, он мял мне грудь. И мое тело отзывалось. Я стонала от удовольствия. А потом он взял меня на руки и понес в комнату».

Следующая моя встреча с Верой произошла у Крылова поздним вечером. Знаете, тогда во мне появилась надежда: а может, это все басни? Она протянула мне черный автомобильный клатч, который обычно валяется в «бардачке». В нем были пистолет и конверт. Да, пистолет. Но я не думал. Прежде письмо. Сначала письмо.

«Бедный мой Ваня, за что я тебе мщу? За что я такая злая? Иногда такие странные мысли бывают. Я же тебя вижу. И ты меня видишь. И это так хорошо. Вначале, когда я тебе писала и тебя не видела, я как будто в пропасть писала. И мне было так одиноко. Вот взял душу, открыл ее — и в пропасть. Нет сил передать. А потом мы увиделись на Аничковом. А потом еще. И все наладилось.

Ты выглядишь все хуже и хуже. И знаешь, иной раз мне кажется, что ты меня убьешь. И меня это дразнит. Я вот как подумаю, что ты меня убьешь однажды, так и готова… И снова нет места фригидности. Горю вся, хочу.

Сатана в меня, что ли, вселяется? Но я не верю в сатану. Это все басни для лошья. Энергия, как говорят в Школе, не бывает ни светлой, ни темной. У нее нет никакого такого спектра. Этот спектр появляется в наших глазах. Но энергии тут много. Хоть отбавляй.

Но я вижу тебя и почему-то про сатану вспоминаю. Само собой как-то вылезает. Ты сильно сдал, Ваня. Но я этого не хочу! Зачем ты опускаешься? Почему позволяешь?

Ладно, давай еще честнее. Ты мучаешься: зачем я все это, к чему?.. Я могу сказать тебе пока только одно: у меня есть одна очень важная причина. Оправдывает ли эта причина ту боль, которую я тебе причиняю?.. Нет. Разумеется, нет.

Почему ты не можешь разочароваться во мне? Заставь себя. И боль пройдет! А если хочешь, убей меня. Я даже раздобыла оружие. Оно принадлежит отчиму. Все легально, с разрешением.

И знаешь еще что? Так я готова жить. Я всегда хотела именно так. Чтобы я разочаровывала, а во мне не разочаровывались. Это ведь практически божественный статус: ты разочаровываешь, но остаешься выше своих поступков… Я всегда мечтала, чтобы была игра с огнем. Чтобы моим был ровно миг, но яркий и бессмертный. Чтобы была власть. Недолгая, но безраздельная. Мне всегда казались убогими тусклые жизни людей. И я рада, что живу иначе.

Но ты придешь за другим. Ты придешь узнать, что было дальше.

На руках он донес меня до своей комнаты, бросил на кровать, как бросают любовницу. А потом развернулся и… запер комнату снаружи. Изнутри я ее не могла открыть. Его комната единственная, которая запиралась на ключ снаружи. И в эту неделю ничего не произошло. Меня ждала встреча с кредитором».

Пока я читал это письмо, Вера сидела на скамье. Она смотрела на меня с ожиданием, вся ее поза выдавала напряжение. Да, она не врала насчет страха. Видимо, она помнила киноцефала. Она помнила. А я забыл. С этими письмами я забыл обо всем.

Я покачал головой и пошел от нее. Что означал тот знак головой: «нет, я не собираюсь тебя убивать» или «убью, но не сегодня»? Почему тогда я не отдал ей пистолет?

На следующий день письма не было. Я весь день лежал в гостинице и смотрел на оружие. Что я могу сказать? Пистолет мне представлялся изобретением гуманности. Никогда прежде я не думал, что при должном умении он позволяет душе в тридцать три секунды отлететь к восьмому небу и отравиться прямо к Создателю. Разве это не гуманно?

Никогда прежде я не замечал сдержанной маскулинности этого предмета. Я менял его положение и смотрел на лаконичный блеск металла. Аккуратно выкладывал его себе на живот и нагревал теплом тела, а потом снова пристально смотрел, приближая его к источнику света, потом отправляя в тень. Он, конечно, менялся.

Сложно поверить, но в нем были все четыре стихии. Для меня это стало настоящим открытием! Впервые с тех пор, как я стал получать письма от Веры, я улыбался! Я смотрел и улыбался. И произошло это так: я видел, конечно, в пистолете сразу огонь, воздух и землю. Но каково мне было вдруг осознать, стоя у окна, откуда лился такой жидкий световой субстрат, типичный питерский недосвет, что пистолет содержит в себе и воду! И эта его влажная, чувственная (едва заметная, не подумайте, что я склонен к преувеличению) суть так ясна, так прозрачна в световых полосах. В нем есть чувство, нежность! В нем больше любви, чем в ста восьми среднестатистических петербуржцах!

Понятно, конечно, что предмет — это вселенная. Я не настаиваю, что это открытие принадлежит мне и произошло в гостинице, пока я выкладывал пистолет себе на живот. Но я хотел бы обратить внимание еще раз на скромную божественность этой вселенной. Мой пистолет был лингамом. И по форме, и по назначению. И, разумеется, было бы профанированием заявлять о его мужском принципе действия. Он был лингамом, понимаете? То есть все-все, что было вокруг, для него становилось йони, сладкой манговой плотью, ибо он входил внутрь. Какие еще нужны аргументы в пользу его метафизического эротизма и скромной божественности?

На следующий день Вера прислала сообщение в мессенджер: «Пистолет заряжен». Но я был и без нее в курсе, что он заряжен. Потом она прислала: «В смысле обработан по техникам. Имей в виду».

Это вызвало во мне резкую боль. От меня жестоко уходила моя девушка. И теперь не моим становилось даже внутреннее прозрение. Теперь мне пришлось списать все свои откровения на действие техник.

Мои чувства к пистолету сменились на противоположные. Теперь он усиливал мое отчаяние. Я швырнул его в сейф.

Потом я снова его достал. Как я не замечал раньше?! Какую бредятную ахинейскую пургу я нес? И даже противно не то, что нес, — никому я, в конце концов, ничего не нес, — а то, что чувствовал! Что изнутри меня эта подлость и ложь взяла. Пистолет — это ультимативное, самое предельное выражение ненависти. Ненависти! Как я мог быть так слеп?!