Ковчег Иоффа - Шунина Наталья

Потом я перерыл все электронные книги Школы. Только к ночи я нашел о хранителях.

Минутку терпения. Что такое амулет? Что представляла в разных культурах маска с высунутым языком? Пояс со вшитой молитвой? Если бы мы с вами сидели у нас в центре, я, наверное, завелся бы и всю ночь перечислял бы разнообразные методы, придуманные человечеством, чтобы охранять и ограждать себя. Школа не могла обойти эту кросскультурную универсалию. Не могла, потому что природа этих хранителей — психика человека. Нет-нет, речь идет не о суевериях, а о рациональной потребности.

И так как у современного человека в эпоху десакрализации в этом месте психики пустая ниша, то Школа «изобрела» нечто изоморфное. Как бы это тоже стремление охранить и оградить себя, но иначе.

Что представлял собой хранитель в системе Школы? Он представлял собой сгусток вашего виртуала, часть вашей личной психики. Он был пустой проекцией. Он был психоэнергетическим аналогом облачного диска. Он «программировался на то, чтобы получать и хранить информацию, представляющую для вас исключительную опасность».

Итак, в 20:31, спустя пять лет после процесса на капище, я осознал, что там происходило. Я понял, почему Вера себя так вела, а я, как последняя сучка, бегал за ее письмами! Это не я бегал! Услышьте же меня! Не я! Не я! А программа! Меня запрограммировали на капище! А Вера жестоко проверяла программу.

«Как?» — вы хотите спросить. Как запрограммировали? Я наконец-то все понял!

Пять лет назад я упал в обморок из-за того, что нарушил технику энергопоста. Что делать с человеком без сознания, если не хочется вызывать «скорую» и привлекать внимание общества к странным семинарам Школы? Очень просто — надо сказать участникам семинара, чтобы они пускали шары. Но зачем же впустую?! Нужно пускать шары на благо моего возвращения в сознание. Колоссальный объем коллективной энергии лучше ведь зарядить, насытить информацией! И вот впервые менторы додумались и сделали хранителем не жалкий лоскут психики, впервые они запрограммировали на это отдельного живого человека! Меня! И они желали знать, насколько удался эксперимент.

Еще раз: я был запрограммирован, чтобы получать информацию, являющуюся компроматом на Школу. И то, что со мной творила Вера, было, бля, исследованием. Провокацией, которая позволяла понять, как работает программа.

Вера мне писала, что у нее была «причина». Вот эта причина: ей нужно было проверить, кто возобладает во мне — хранитель или я, программа или живой человек?

Теперь я понял, почему так долго слонялся, почему сам просил ее письма, почему не уходил, почему не выкидывал эти письма!

Теперь мне стало ясно, для чего они были так жестоки. Они проверяли, как я буду реагировать в экстремальных ситуациях, как буду себя вести, ведь я был запрограммирован хранителем. Это был их первый эксперимент на живом человеке. Они нащупывали границы подобного программирования.

Будет ли, например, хранитель хранить информацию даже тогда, когда для восстановления его собственной, личной справедливости эту информацию надо разгласить? Как хорошо хранитель «ищет», «идет по следу»? А что, если он глубоко ранен? Как он будет себя вести?

Инфернальный парад случайностей нашел своего руководителя (в данном случае я говорю об эгрегоре, а не о группе лиц, потому что все, что происходило, было любопытно и самим представителям Школы). Пять лет, целых пять самых прекрасных лет прожить не собой…

Пять лет. Воистину, это изуверство — жить не собой.

В тот момент мне пришлось подумать, что мое истинное «я» составляло 0,001 от лже-«я». Лже-«я» складывалось из литературного «комплекса», доставшегося мне от отца, и программы, которую внедрила в меня Школа — на 99 процентов. Остальные воздействия — это мелкое влияние.

А может, и не 0,001, а того меньше.

Как жестоко вдруг обнаружить себя заживо мертвым. На месяц я закрыл центр и ушел в небытие. Мне не хотелось бы вспоминать тот месяц. Тот плаксивый ноябрь рабской жизни моей. Именно тогда внутри созрел единственный разумный план — уничтожить себя, сжечь, потому что моя смерть давно состоялась.

Она произошла раньше, чем я умер в теле. Я умер заживо. Мерзок мне стал и мой центр — все-таки он погружал меня глубже в эпистолу. Он топил, понимаете? Я подменял реальность жизни этой вертлявой и томительной многослойностью языка. Я жил внутри кода. Внутри кода, осознавая свое жалкое и подчиненное положение. Но я существовал. Потому что иначе не умел.

Сейчас, конечно, многие что-то подменяют. Но для того чтобы перепутать свою настоящую жизнь с жизнью своей страницы в сети, нужен как минимум гаджет. И об этих подменах много твердят. Мою же патологию было вычислить сложнее, потому что ее опосредованность языком не так уж и заметна. Это как бы такой огромный континуум, и ты в нем с первых звуков.

Мне были ненавистны все эти уровни рабства. Иногда я замечал солнце и думал: «Родиться на божий свет!» Родиться для чего? Чтобы быть программой, чтобы тешить себя гордым местоимением «я», не осознавая, что этого «я» нет и не было.

Вы спросите меня, конечно, о Вере. Немного отвлекусь. Как-то у одного моего коллеги был день рождения. Он принес пироги и коньяк. Все переросло в сабантуй. Когда остались только несколько мужчин, именинник стал изливать душу. Дескать такая-то его не любила. У него слезились глаза. Каким-то фиолетово-розовым стало лицо. Когда он открыл нам страницу, чтобы показать фотку… Я уже не мог этого вынести. «Слушай, если ты не прекратишь, я тебя уволю», — сказал я. Он не прекратил. Я его уволил.

Конечно, у меня оставались вопросы. Например, сожительствовала ли она с нами в один период времени? На тот момент, когда она встретила меня, она уже спала со своим отчимом четыре года… Не исключено, что за несколько лет связь стала их тяготить. Преступление же манит новизной.

Сейчас я понял: то сексуальное поведение, которое я избрал с Верой (но которое далеко не всегда мне было близко с другими женщинами), наиболее соответствовало ей. Вере нужны были элементы садизма и жестокости, иначе она просто оставалась фригидна. Эта особенность проливала свет на некоторые темные углы ее биографии. Конечно, я не раз становился свидетелем ее холодности, хоть и не придавал этому какого-то исключительного значения.

На этом я буду завершать о Вере. Во вред литературе. Но я и хотел бы ей навредить.

Я закончу отчет и угорю в кипах. Как вы сейчас понимаете, это мой личный протест против всех уровней рабства.

Сегодня нет писателей, нет книг. Теперь есть авторы и тексты. Писатель — это жалкое старомодное существо со своим бумажным костыликом — книгой. Убогое создание, которое не умеет жить наяву — галлюцинирует текстами. Он мастурбирует на тексты. Еще и калечит себя ими. А потом лечит. Это такая извечная садомазо писательская забава — калечить, чтобы вылечить.

Нет, весомого довода, что писатель умер, у меня нет. Я бы мог ткнуть в спрута-интернета, который сожрал бедное писательство, подменив его гипертекстом постов, месседжей и сообщений.

Мог кивнуть на рынок, который, манипулируя спросом, порождает для подкрепления самого себя литературу, потом превращает литературу в элитный продукт, и в конечном итоге книга становится не более чем глянцевой частью имиджа. Впрочем, имиджа довольно узкого круга. Итак, книга лишилась самоидентичности. Книга — не источник. Не символ космоса. Не фрагмент неизвестного мира. Книга — множитель лжи. Она — часть имиджа.

Изобилие ее страниц не отправляет к листьям Древа Вселенной — ныне это просто множественность, постулирующая «кликабельность» и привлекающая возможностью что-то бесконечно перелистывать. Ее страницы не соотносятся с покоем безвременья, как было прежде. Они, как и все продукты, обсуживают синдром нашего постоянного бегства.

Впрочем, оставим. У меня нет никаких доказательств.

Тем более смерть книги, как она ни была бы печальна, меня заботит куда меньше.