ГородоВой - Назар А.

Я перешагиваю скорлупу – ржавые лепестки будки – осколки выхода, который был не выходом, а коконом. Я встаю на шершавом горячем асфальте, лицом к лицу дома-трапеции без основания. Тёмным, как и моё. Я решаю, куда мне дальше.

Надо мной, на высоте от седьмого и до девятого этажа – взрыв бытового газа. Я знаю такое название. Я знаю эту картину, она отражается красным и рыжим на гладкой части меня, на гладкой тёмной облицовке дома, на гладких тёмных окнах этажей, которые ниже пожара, она полностью на моей сетчатке. Она подвижная, масляная – она так пахнет – и угольная – тоже – она орёт людскими криками, трещит их метанием, лопающейся материей – дома и органической – там выделяют панику, она пахнет, довольно ощутимо и здесь, внизу, дым набухает и тащится в небо тяжёлым, я слышу чужие эмоции, вижу тело огня, изменчивое, растущее от температуры, смертельной для всех остальных, моему телу это знакомо и понятно. Я, может быть, высвободил энергию, изменяя природу, она поднялась ещё выше меня и бабахнула там, наверху. А может быть, совпадение.

Я поворачиваю морду, потому как справа сюда приближается утренний бомж. Я приблизительно знаю, кто он. Неспешно и не стремясь укрыться, неся под мышкой два свёрнутых пледа и одеяло (пледы шерстяные, одеяло пуховое, его они природы или обычные – просто приспособил? Регистрирую факты. Не интересуюсь собственным вопросом. Зачем?). Встаёт и тоже глядит на пожар. Взглядом, который они бы назвали «задумчивый», «созерцательный», «равнодушный», «спокойный», «мрачноватый», «отрешённый», «невозмутимый» и, может быть, как-то ещё.

Я поднимаю взгляд на пожар же и узнаю, чем ещё отличаюсь от человека. Ещё в момент взрыва понял, но теперь могу сформулировать. Я знаю, верней, мог бы посчитать, если б захотел – сколько умерло. Я знаю, что среди них – те две девчонки, светлая и тёмная, с тёмным каре – просто факт; чтобы как-то их для себя обозначить. Что взрыв был в их квартире. Что с Денисом это не связано – даже если энергию высвободил он – никаких намерений мести, тем более, столь сильных, чтобы направить, (сознательных ли, бессознательных, как ещё это называется и бывает) в нём не было – а мне нет смысла, желанья и способа врать, об этом и чём угодно ещё.

Я разворачиваюсь и бреду налево, вдоль дома-трапеции без основания. Продолжая решать на ходу, куда.

Утром я просыпаюсь на лавке.

Я не помню, что после пожара, мне не интересно, значит, ничего яркого.

Утро опять из тумана и голубизны, оседает водою на мне, на деревяшке с двух сторон от меня, на газоне, подкрашивая его, на асфальте, подкрашивая его.

Это утро очень похоже на предыдущее.

Где-то тут спал бомж.

И Денис шёл мимо.

Я пока не знаю, остался ли с новыми характеристиками или вернулся к прежним.

Посмотреть на своё тело – успеется.

Воздух – он согревается у меня в носу и обратно выходит тёплым.

Значит, чел. …

Мимо топает бомж с огромным свёртком из двух своих пледов и одеяла, в них кутаются мелкие – кто с печенье, кто с кусок хлеба – сгустки энергии, сгустки индивидуальной психической активности, для простоты это можно, наверно, назвать душами, хотя люди вкладывают в это слово ещё какие-то ожидания и – как это? – эмоции. Цветные (если это цвет, я ведь вынужден называть приблизительно), ползающие (как ползают масляные пятна в лужах), одни всё ещё взволнованы (и едва уловимо пахнут остаточной паникой) – они все были в тех, кто погиб при пожаре – но большинство устали и спят (это понятно по слабости «цвета», по малоподвижности (только мерные колебания вверх-вниз, очень похоже на вдох и выдох)) – или просто сворачиваются в завиток, но не спят – зарываются – своей бестелесностью – в ворс, шерсть и ткань одеяла – по старой телесной памяти; я нахожу двух девчонок – они тоже спят, от них тоже слабо, до первого касанья ветра, влаги, пальца, пахнет людьми. Сгустки даже – если сщурить глаза – (по крайней мере, и́х сгустки) ещё хранят что-то от внешности: один светлый волос-призрак, плавающий, извиваясь, внутри спирохетой или гельминтом, форма носа на сгустке… Может, так я их и нашёл… Может, по цвету сгустков, если это цвет, я откуда-то знал их цвет… Может, просто знанием. Тем же, что на пожаре.

Свёрток скрывается за бомжом, потому что бомж развернулся, чтоб переходить дорогу. На три-пять секунд, неторопливых, никуда не спешащих, ничем не задерживаемых, он встречается взглядом со мной, и наши взгляды идентичны. Это считают спокойствием, считают равнодушием, считают самоуглублённостью. Но всё это всё равно эмоции, люди не могут назвать, обойдясь без них. Мне не всё равно, на что я смотрю, я умею запоминать и делать выводы. Но это всё. Это не всегда требуется. Чаще даже – нет. Это похоже на прохладный воздух… Это похоже на росу на траве… и на мне… Мы расстались почти одинаковыми. Киргиз, или монгол, или кого он там выбрал для тела, переходил дорогу, покачиваясь от объёмности свёртка. Я продолжал лежать. Пахло влажной асфальтовой пылью, намокшей пылью на траве и травой в воде. Ещё никаких шагов, голосов и других людских звуков…

* * *

Я знаю точно, что я сотворён.

Я знаю, кем, когда, где, как и из чего.

Я знаю, что по образу создавшего,

ведь у него не то чтоб нет других,

но просто свой привычней и, к тому же,

по многим нужным показателям всех лучше

(по остальным – достаточен для нужд его и целей).

Я знаю, для чего я и зачем.

Он рассказал мне. Он по вечерам

приходит к нам и позволяет задавать вопросы.

И часто умиляется тому,

у кого много их. Изредка спросит сам,

запишет всё в гроссбух, всегда один и тот же.

Но, в основном, вопросы к нам –

дело его сотрудников. Нам утром

должны диагностировать нормальность,

чтоб мы могли пойти и выполнять

свой каждодневный кусок предназначения,

и вечером, когда вернёмся,

тоже нужно хоть приблизительно

сканировать, как там у нас внутри.

Я знаю, что в конце, мне показали –

на мне же, так как больше всех допытывался.

Я шёл по коридору, вроде ночью,

со смутным ощущением пожара

или чего-то в этом роде, отчего

из зданья надо выбираться, но при том

меня осталось где-то на процент

внутри, всё остальное обесточили

и выключили, этим трудно думать

и двигаться, я весь теперь

одно желание, чтоб стало всё как было,

либо остановиться, замереть, не думать,

не двигаться совсем. И ничего плохого

в таком существовании не будет,

я это знаю в своём осколке ума,

нащупываю свёрнутыми, как

огонь плиты, чувствами: нет

испуга, или бунта, или безысходности

(не потому, что отключили, правда нет).

Иду, пока не решено ещё. И мой

остаток тоже может тихо схлопнуться,

болотной искрой, от любого микросдвига,

наверняка… Везде вокруг

мои ровесники, кто тоже

бежит, идёт, ползёт на выход,

кто в странном состоянии – том самом –

анабиоз на месте? кататонический ступор?

ресурсный паралич? – они застыли,

где и как были, но понятно почему-то,

что их ноль целых, две десятых

процента живы, они, может, слышат

и видят, если не закрыли глаз,

но… Я кому-то помогаю двигаться,

кого-то уговариваю, что-то

там делаю, не думая об этом

(почти как в жизни было) (и о том, как это я ещё могу,

как надо бы, насколько хватит)

(наверно, так заложено программой).

А наше зданье тот ещё лабиринт, за стенкой

стенка (где пора быть двери),

за дверью – лифт (где в плане коридор),

туалеты, закоулки, ширмы, кабинеты,

линолеум и кафель обволакивают, вот

лишь кафель без дверей и окон,

серьёзно, как бесконечный туалет, построенный лабиринтом.

И тут-то я замедляюсь… Другие на выход, другие в причудливых позах в «кабинках».