Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С.

Неужели все это будет моим? — подумал он, передернувшись от стыда: Уильям еще дышит, а друг размечтался о той жизни, которая наступит после. Спустившись по двум ступенькам в ванную, он и там распахнул окно, выгоняя густую, сырую вонь. На стенах ванной проступили потеки, серовато-синие на белом кафеле. Подтянув перчатки выше локтя, Генри еще и лицо закрыл банданой, надел солнечные очки, отчего помещение окрасилось в мутно-зеленый цвет. Включил на полную мощность горячую воду и залил ванну хлоркой. Все микробы сдохнут, — подумал он и вздохнул полной грудью.

Он яростно тер щеткой ванну, не обращая внимания на промокшую одежду. Потом встал на бортик и отчистил кафель на стенах, вымыл потолок. Вода текла на волосы, на стекла очков, грязные ручейки бежали по лицу. Едкая вонь хлорки проникла в нос, он закашлялся, но работу не прекращал. Для пущей бодрости принялся распевать во всю глотку. Внизу играло радио. Сьюзен подкралась неслышно и легонько похлопала Генри по колену.

— Как дела?

Генри спрыгнул на пол.

— Смотри! — воскликнул он, прокатившись, словно на коньках, по скользкому полу. — Почти закончил.

— Вижу. На обратном пути собираешься ограбить банк?

— А, это! — Пожав плечами, Генри развязал бандану, оставил висеть на шее. — Очень уж пахнет.

Сьюзен отобрала солнечные очки, нацепила их на кончик носа.

— Знаешь, я читала, что в Средние века люди боялись даже глядеть на больного чумой. Если видели, что по улице бредет зачумленный, сразу отворачивались: мол, если посмотреть на него в упор, можно заразиться. — Она невесело рассмеялась. — Мы с тобой и до сигаретного киоска не успели бы добежать.

Генри стянул с себя перчатки и скомкал.

— Становится все тяжелее, — пожаловался он. — Это просто ужасно! Раньше я хоть как-то справлялся.

Сьюзен раздвинула плотные льняные занавески и выключила свет — теперь комната стала темнее, но зато сливалась с пейзажем за окном.

— Ничего, — подбодрила она приятеля. — Я чувствую то же самое.

На лужайку за окном ложились полосы лунного света. Привычный, отрадный пейзаж, которым они с Уильямом часто любовались по ночам. Словно ничего и не произошло. Лишь острый запах моющих средств и запустение, царившее в других комнатах, напоминали о переменах.

— Трудно даже думать о чем-то, кроме него, верно? — продолжала Сьюзен, отворачиваясь от окна. — И не только здесь — где бы мы ни были. Ужасно: скоро его не будет с нами. Его не будет нигде.

— М-м, — пробурчал Генри. Изо всех сил впился пальцами в деревянную раму решетки, пытаясь устоять на ногах: сердце сдавила невыносимая печаль, не только об Уильяме — обо всех троих. Чем ближе смерть Уильяма, тем менее осмысленной становится жизнь Генри. То, что случилось с ними, не закончится с болезнью и смертью Уильяма, нет, — у них словно выбили из-под ног люк виселицы. Стоя рядом со Сьюзен, прислушиваясь к ее дыханию, ощущая тепло ее тела и вдыхая аромат духов, Генри чувствовал себя таким одиноким, как никогда в жизни.

— Нужно закончить уборку, — решил он и двинулся прочь. Отшвырнув скомканные перчатки, прошел в спальню. При свете лампы мебель так и блестела — на совесть отполировал!

Генри полез в стенной шкаф за свежими простынями и наткнулся на кучу хлама, с которой тоже следовало разобраться. Между простынями Уильям запрятал кое-какие свои секреты, о которых Генри предпочел бы не знать: порнографические журналы, каталоги тренажеров для бодибилдинга, бланки заказов на «чудодейственные лекарства», стопку конвертов, надписанных разными почерками и адресованных Уильяму до востребования на почтамт в соседнем городке. При мысли о некоторых вещах в своей квартире, которые не хотелось бы выставлять на общее обозрение, Генри залился краской. Умрешь — все про тебя узнают, — подумал он, прикидывая, от чего нужно избавиться по возвращении домой.

Зажмурившись, он поглубже запустил руки в шкаф — так его однажды испытывали на осмотре у невропатолога, проверяли рефлексы. Нащупал что-то из пластика, из хлопка, из кожи, перебрал множество бумаг и торопливо задвинул все это в темный уголок, не желая проверять, что это такое.

Отступив на шаг, погладил рукава рубашек, свисавших с отдельной вешалки. Двумерные человечки — розовые, белые и голубые в полоску. В других шкафах, аккуратными стопками и разбросанные по углам — еще сотни из тысяч накопленных Уильямом предметов: десять смен постельного белья, одеяла и полотенца; подсвечники и вазы; одежды чуть ли не на двадцать человек, столовых приборов — на тридцать; множество инструментов для любой работы. Дом ждал хозяина — тот вновь вступит в свои права, и сюда возвратится жизнь. Ничего не изменилось со времени последнего приезда Уильяма. Само его отсутствие все изменило.

Как только стало известно о болезни Уильяма, Генри позаботился собрать кое-какие мелочи на память: записки от друга, несколько фотографий, корешки театральных билетов, открытки, сохранил даже резиновую печатку с подписью Уильяма, завалявшуюся в ящике стола. Эти сувениры Генри хранил в двух объемистых конвертах у себя под кроватью. Иначе, боялся он, пройдут годы, и не останется никаких материальных свидетельств, которые он мог бы предъявить, рассказывая об Уильяме. После похорон, думал Генри, надо будет разделить памятки между друзьями, чтобы у каждого осталась какая-то частица жизни Уильяма.

Однако такие планы Генри строил, прежде чем понял, какую разруху причиняет недуг. Уильям так надолго застрял в лимбе между жизнью и смертью, что Генри уже не помнил, каким его друг был раньше, словно Уильям лежал на больничной койке всегда. Пригоршня полузабытых воспоминаний, стершихся впечатлений — больше его близким цепляться не за что. Смутные, испаряющиеся, как туман, призраки вместо живого тела.

Несколько месяцев назад Генри выбросил оба конверта.

Сейчас он поглубже проник в стенной шкаф, присел возле полки с обувью, прижал к щеке рукав рубашки и глубоко вдохнул. Прохладная, мягкая, словно кожа, ткань. Еще раз потянул носом воздух, плотно прижимая к лицу рукав. Запах Уильяма еще не выветрился — такой сильный, будто сам Уильям находится в доме, только вышел из комнаты: табак и мыло, гель для волос, горящие дрова и выполотые сорняки, даже слабый привкус чеснока, специй и тушеного мяса. Этот аромат льнул к одежде Уильяма, хотя давно расстался с его телом: больной пропах лекарствами и прелью, как пахли больничные палаты и коридоры.

Его больше не будет с нами. Ведь так сказала Сьюзен? Лишь теперь, когда Уильям почти ушел из его жизни, Генри начал понимать, что Уильям придавал его существованию форму и смысл, каких не было прежде. Никто иной — ни друзья, ни любовники — не сделал для Генри ничего подобного. Он привык к тому, что Уильям вовлекает его в осуществление малейшей своей прихоти, и даже сиденье перед телевизором превращается в нечто вроде заговора на двоих. Без него придется учиться жить заново. Кто знает, хватит ли на это времени?

Захлопнув дверь шкафа, Генри отнес свежее белье на кровать. Неторопливо застелил матрас простынями, одеялами, расправил новое покрывало из хлопка. Взбил подушки и выключил свет. Снял со стены давнюю фотографию: восемь лет назад, весной, он впервые посетил этот дом. На фотографии они с Уильямом стоят на крыльце среди чемоданов и сумок с провизией. Генри улыбается, пытаясь скрыть неловкость — он еще не привык к новым друзьям, но Уильям снисходительно опустил руку ему на плечо, приглашая войти. В тот момент Сьюзен вытащила из сумки фотоаппарат — «Подождите, подождите!» — и щелкнула их прямо у двери.

Потом они вошли в дом, и для Генри начался идеальный день. С этим воспоминанием он в последующие годы сверялся, как с эталоном счастья. До той пятницы ему не случалось с такой силой ощутить искрящееся тепло доброй компании. Ничего общего с мучительным желанием, которое влекло его к бесчисленным мужчинам. Включился ум, напряглось внимание, рядом с Уильямом и Сьюзен пробудилась какая-то новая надежда. Прошедшие годы укрепили эту странную, но прочную связь, однако никогда более дружба не раскалялась до того колдовского жара, как в первые три дня. Одна лишь любовь способна охватить весь мир гармонией, и жизнь становится гораздо лучше, чем думалось…