Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С.

Что принесут грядущие годы — неизвестно. Тем не менее Генри не мог отделаться от мысли, что все, собранное Уильямом, вопреки доброй воле и почтительным заботам друзей, исчезнет с невероятной легкостью. Как бы они все ни старались, выстроенная ими жизнь рухнет, словно карточный домик от ворвавшегося в форточку ветра.

Возле койки лампа выключена. Только из коридора пробивается тусклый свет, по стенам бегут тени, словно от горящих свечей. В соседних палатах стонут больные. Мерный лязг металла, ударяющего о дерево: раз-два, раз-два.

Бесшумно входит медсестра, обматывает руку пациента резиновой трубкой. Уильям не знает ее имени, хотя каждую ночь они добросовестно исполняют этот ритуал, словно немолодая супружеская пара, которой уже и слова не нужны. Эта близость с медсестрами отличается от всего, что он знал прежде, даже с друзьями не допускалась подобная фамильярность. Медперсонал ничего не ждет от пациента, не предъявляет требований, а потому он вправе жаловаться на боль и не стесняться своего тела. Правда, он сдерживает стоны, ведь и самые терпеливые сестры не все могут вынести. Они сердились на больного в палате напротив, который вопил ночи напролет и постоянно вызывал их к себе. Они кричали на него: «Замолчи, замолчи». Иногда слышался шлепок и глухое, подавленное мычание, словно кому-то зажали рот. Уильям научился кусать подушку, чтобы не кричать, когда страдания становились невыносимыми. Как мог, оттягивал момент капитуляции.

Сестра туго затягивает резиновую трубочку, но в венах не ощущается биение пульса, как раньше, лишь слегка ускоряется сердечный ритм, когда игла протыкает кожу. Взяв кровь на анализ, тщательно заткнув пробирку, сестра сует ему градусник в рот. Едва кончик термометра коснулся языка, звучит сигнал тревоги — шесть, семь раз подряд. Этот пронзительный писк означает жар. Сестра быстро делает пометку в карте и уходит, молча, как пришла, не говорит, какая температура. И так все ясно. Глаза лезут из орбит, кожа липнет к телу, словно горячее, влажное полотенце. Голова кружится, тело невесомо. Вот таким призраком, годы спустя, он вернется в свой дом.

Нажать на кнопку — и в кровь поступит доза морфия. Руки и ноги скрючены, все в узлах, словно кости дробили молотком. Ожидая облегчения, Уильям переключает телевизор с канала на канал. Мысли заняты планом, который он намерен осуществить, как только вернется: сменить шкафчики в кухне, ставни на летней веранде, чехол на диване. Больше всего ему нравилась в доме незавершенность: пока справишься с одной задачей, глядишь, снова пора красить стену или в штукатурке наметилась трещина, и опять за работу. Так можно провести вечность, переходя из комнаты в комнату.

Уильям с гордостью представил себе дом, который создал. Прикрыв глаза, отчетливо различал убранство комнат, расстановку мебели, вид из каждого окна, и как стучат струи дождя в рамы слухового окна в спальне. Перед мысленным взором проплывал скворечник с медной крышей, дожидавшийся весны на полке в его комнате, прямоугольная оловянная коробка с купидонами, где он хранил иголки и нитки, резной деревянный кролик с детской карусели начала века, стоявший часовым у двери. Самые нелепые безделушки доставляли ему радость.

После ухода из отчего дома Уильям поклялся, что не будет зависеть от других и никогда больше не окажется чужаком в своем доме. Оглядываясь на прожитые годы, думал с отчаянием: только эту клятву мне удалось сдержать. И все же бывали минуты, когда солнечные лучи под правильным углом пробивались сквозь красные и зеленые кусочки витражного стекла в его кабинете, и он, стоя у окна в одиночестве, испытывал блаженство, какого не мог обрести в другом месте. Столь полное блаженство некоторые люди находят на вершинах гор или на яхте посреди теплого синего моря. По поводу внешнего мира Уильям не питал иллюзий — скверный и страшный мир, — но ему удалось построить убежище, и это достижение превосходило самые смелые его мечты.

Чем они сейчас заняты? — гадал он, представляя себе, как Сьюзен и Генри наводят порядок. Он не дал им четких указаний. Любопытно, от чего они сочтут нужным избавиться в первую очередь. Стенные шкафы набиты одеждой, которую он не надевал двадцать лет; в гараже — испорченные инструменты, обломки рам и всяческие непригодившиеся мелочи.

Вот Генри входит в спальню, выдвигает ящики, заглядывает в шкафы, под кровать, вытирает пыль с книжного стеллажа, обнаруживает в пепельнице осколки стекла от разбитого подсвечника. Это мое! — по-детски возмутился Уильям, увидев, как Генри выбрасывает осколки. — Мое, отдай! Он же собирался склеить подсвечник, как только выдастся свободная минута. Нельзя было отпускать Сьюзен и Генри одних. Эти двое не умеют ценить вещи, не поймут, для чего Уильям все это хранит. Им же неизвестны его планы…

Вот если бы на каждом предмете сделать надпись «Уильям», как навеки вырезал кто-то на стекле чердачного окна: «Пол Баэр, 14 июля 1893». Какой-нибудь мальчишка, вероятно, в один прекрасный день взялся за гвоздь, чтобы оставить этот знак своего существования. Сердце кольнуло: и о нем люди будут знать так же мало, как он — об этом Поле Баэре. Все равно что читать записи в книге посетителей или граффити в железнодорожном тоннеле. Как ни старайся построить жизнь, все исчезает без следа.

Нужно позвонить Сьюзен и Генри, остановить их. Пусть его имущество никому не достанется, даже друзьям. Взорвать бы дом к черту, засадить участок травой, словно огромную могилу…

Он рывком потянулся к телефону, трубочки внутривенных вливаний спутались от быстрого движения. Четыре гудка, а потом его собственный голос на автоответчике, всего четыре слова, но этот голос донесся из прошлой жизни. Суровый, уверенный, насыщенный, столь же чуждый ему, как старику — фотография юноши, с которым его уже ничего не связывает, кроме фантомной боли утраты.

Гудок и долгое молчание.

— Генри! — крикнул он. — Генри! Сьюзен! Я передумал!

Аппарат отключился, в трубке раздался долгий гудок. Уильям оглядел свои руки, худые скрюченные ноги. Трубки, выходившие из всех отверстий тела, опутывали, приковывали его к кровати. Ни приглушенный свет, ни линялая ночная рубашка, ни мятые покрывала не спрячут распад. Он сам не ведал, что творил, посылая Генри и Сьюзен в дом. Решил практическую проблему… Только теперь смысл происходящего поразил Уильяма, как в тот день, когда врач вынес ему смертный приговор.

— Я никогда не вернусь домой! — вскрикнул он в ужасе, как перед казнью. Лезвие касается шеи, сердце замирает, в глазах темно: спасенья нет.

Зубы стучали с такой силой, что пришлось ухватиться за перила кровати. Электрический разряд сотряс все тело от пяток до затылка. «Господи, помоги!» — взмолился Уильям. Легкие сдавило, он заметался на кровати, неистово размахивая руками так, что иголки выскакивали из вен. Струйками брызнула кровь. Уильям почувствовал, как рвется что-то внутри. Он испустил вой — протяжный и чистый звук, в точности как тот, который запомнился с детства, когда отец резал свиней. Крик взмывал вверх, не захлебываясь. Жизнь еще не вполне покинула тело. Каждый вздох выходил воплем, они сливались воедино и уже не смолкали. Даже когда врачи и сестры толпой сбежались в палату, заклиная его прекратить, он продолжал кричать — ибо все они, с их советами и уговорами, лекарствами и надеждами, не в силах были его спасти.

Явился Генри. Замерзший, жаловался на погоду, плохое движение. Замолчал на полуслове — Уильям смотрел мимо, не проявляя интереса к отчету. Город за окном казался кострищем из красного и коричневого кирпича многоэтажных зданий и нагих обугленных деревьев; над ними нависало серое небо, набухали тучи, розовевшие на закате. Улицы забиты людьми, собаками, транспортом. С такой высоты — не город, а сон, одни только крыши простираются во все стороны, бескрайние, как мечта, как иллюзия вечной жизни. Чем ни пожертвуешь, чтобы жить в таком городе!

Уильям пожертвовал многим, и, если ему доставляет удовольствие думать, что этот привычный город, не меняясь, ждет его возвращения, пусть так и будет. Генри оборвал свою болтовню, наклонился над Уильямом, легонько поцеловал в щеку.