Другая ветвь - Вун-Сун Еспер

— Ты беременна, Ингеборг?

В общем-то, она не более удивлена, чем когда кто-то спрашивает ее, как прошел день, или просит передать картошку дальше. В каком-то смысле все эти вопросы одинаково бессмысленны.

— Не волнуйся, — отвечает Ингеборг, чувствуя себя в этот момент взрослой и сильной.

Она может великолепно справиться с этим миром — пусть нападает, посылая в атаку девушек из булочной.

Генриетта стискивает ее руки, явно недовольная ответом. Она медленно выдавливает силу из Ингеборг, пока ничего не остается, кроме слабости в коленях. Ингеборг закусывает губу и смотрит вверх, на щель в двери. Она не знает, что пытается подавить: смех или слезы. Она беременна? Ингеборг думает о двадцати венских булочках на противне, и ее озаряет мысль, похожая на еще одну из плоских шуточек Эдварда: как можно забеременеть, когда ты едва успел родиться?

6

Наверное, Сань заснул, потому что мальчик подергал его за рукав, когда люк трюма открывался.

Сань видит луну, будто упавшую на дно глубокого колодца. Он растерянно выпрямляется, пытаясь спросонья определить в темноте, где низ, а где верх, внутри они находятся или снаружи. Через люк спускают масляную лампу, вытянутые шеи китайцев блестят в ее свете. Их зовут. Им приказывают немедленно подняться на палубу. Китайцы нервно бормочут.

Врач, Хуан Цзюй, кладет ладонь на рукав Саня, когда тот карабкается вверх по трапу, крепко держа мальчика за руку.

— Не спеши, — шепчет он.

У люка ждут господин Мадсен Йоханнес и двое людей, которых Сань раньше не видел на борту. Вокруг пахнет солью, затхлой водой и еще чем-то — резким и в то же время сладковато-тяжелым. Китайцы сбиваются в кучку на палубе. Слабый ветер оказывается неожиданно холодным.

Сань подпрыгивает, когда за спиной внезапно раздается громкое фырканье. Ци наступает ему на ноги и вжимается затылком в его живот. Он поворачивает голову и видит на причале большой неровный силуэт на фоне темных фасадов пакгаузов. Тень шевелится, не двигаясь вперед. Сань слышит гулкое постукивание и звон и, наконец, различает во мраке лошадь. Видит морду и гриву, слышит стук копыт по камню, чувствует запах навоза. Лошадь впряжена в повозку с темными бортами. Сань замечает двух мужчин: один стоит позади повозки, второй — у края причала. Оба молча разглядывают их.

В темноте раздаются лишь приглушенные крики господина Мадсена Йоханнеса на смеси английского, родного языка и ломаного китайского. Он приказывает китайцам поторопиться. Тут Сань обнаруживает у причала еще две повозки. Кажется, он различает кучера на козлах одной из них.

По бледному лику луны проносится паутина облаков. Человек на причале держит керосиновую лампу в высоко поднятой руке. Несколько положенных рядком досок образуют подобие сходен. Доски сильно раскачиваются, когда по ним идут. Человек на краю причала разглядывает прибывших. Когда по доскам сбегает карлик Нин, мужчина пораженно делает шаг назад и долго смотрит ему вслед.

Сань вспоминает пророчество о журавле, когда сам ступает на доски, не отпуская руки Ци. Доски раскачиваются все больше с каждым шагом. Он закрывает глаза, ступая на сушу, но не чувствует никакой обжигающей боли — только твердую почву под ногами. Рассматривает ряды вбитых в землю квадратных камней, поблескивающих в лунном свете, и его охватывает желание сбежать, броситься прочь. Чувство сильное, но оно быстро проходит. Куда ему бежать? Он тут же решает, что примет этот мир и его условия без предрассудков и с полным спокойствием.

Китайцев распределяют по повозкам на причале. Сань старается попасть в последнюю вместе с Ци, а Хуан Цзюй садится в первую. Повозка пахнет навозом и свиньями, ее высокие борта достают до груди. Хуан Цзюй передает всем приказ господина Йоханнеса: сидеть и не вставать. Сань чувствует, как его охватывает страх, и пытается сосредоточиться на соломинках, покалывающих ладони.

Господин Мадсен Йоханнес поднимается на облучок — темная сгорбленная тень во мраке. Датчанин снимает шляпу и похлопывает себя по голове, показывая знаками, что им всем нужно сидеть на дне повозки. Он обращается с длинной речью к кучеру, тот коротко отвечает. Господин Йоханнес хрюкает еще пару раз, кучер кивает и трогается с места. В то же мгновение крупный мужчина в кепке поднимается на заднюю подножку и крепко вцепляется в край. Сань упирается ступнями в днище повозки и напрягает шею, чтобы его не бросало туда-сюда. Он поворачивает голову и обнаруживает трехдюймовую щель между досками борта. Повозка то и дело подпрыгивает на неровной дороге, и доски бьют Саня по скуле, как кулак, но он не отворачивается, он хочет видеть все.

Ци тянет его за рукав.

— Что там? — шепчет он.

— Не знаю.

Это правда. Сань видит город, нарезанный на темные полосы, но не может определить, что есть что. Как если бы он пил что-то, не зная, что именно в чашке. Звон стальных подков и грохот обитых железом колес эхом мечутся между каменных стен. В щели мелькают пустынные улицы; размытые желтые фонари, словно жемчужины в длинном перепутавшемся ожерелье; сложенные пирамидой булыжники; одинокий силуэт мужчины в цилиндре и с тростью, пересекающего площадь; парочка под аркой ворот; мерцающая свеча в чьем-то окне. Сань слышит обрывки мелодии, которую кто-то играет на губной гармошке; невнятный крик вдалеке, за несколько улиц от них. Он внезапно замечает часовой циферблат, прыгающий круглым сыром над коньками крыш, потом — мерцающую огнями дорогу, превращающуюся в канал. По гулкому стуку копыт догадывается, что они переезжают через короткий мост. Ему попадается на глаза черная статуя, возможно, всадника, на большой площади; длинный арочный проход ведущий на другую площадь; потом торец высокого дома, гигантские фасады, невероятно длинное здание, стена которого с нарисованными людьми и кораблями все тянется и тянется в бесконечность; потом ряд колонн, желто-белых, словно кости, и шириной в несколько человек. Тут лошади поворачивают.

Сань весь превращается в зрение. Увиденное пока не вызывает в нем никакой реакции. Он смотрит на размытое беззвездное небо над повозкой. Все запахи вокруг чужие, будь то сладковатый аромат из аллеи, обсаженной деревьями, или острая вонь мочи из водосточной канавы. Даже дым из печных труб пахнет иначе. Ему все еще страшно, обе ноги у него затекли. Появляется смутное ощущение, что действие того, что он сейчас впитывает в себя, проявится гораздо позже, через много лет.

Были мгновения, ночи, недели, месяцы, когда Сань думал, что не доживет до девятнадцати. Когда он бродил от кабака к кабаку и спрашивал об отце и брате. Когда был уверен, что вот-вот за ним придут и заберут. Когда почти чувствовал, как голова отделяется от тела. И вот сейчас он видит перед собой этот город. Вернее, ему, конечно, ничего не видно, он в полном замешательстве и растерянности, но именно это внезапно убеждает его в том, что город существует. Он чувствует его в пульсации крови в венах. Будущее.

Словно нарочно, чтобы вырвать его из иллюзии, повозка одним рывком останавливается.

— Что там такое?

Ци стоит на коленях и смотрит в щель на другом конце борта. Сань кашляет, глотка словно сжимается, пытаясь затолкнуть обратно слова:

— Человек, убивающий дракона.

Боль пульсирует в скуле, там, где она ударялась о доску. Он встает на ноги. Вскоре уже все китайцы стоят и настороженно смотрят через бортик. Они не верят собственным глазам и не спешат слезать с повозки, когда ее задний борт с грохотом ударяется о землю. Человек в рыцарских доспехах продолжает убивать дракона в темноте. Это гальюнная фигура — Сань видел такие на носах иностранных кораблей в Кантоне. Только тут нет корабля. Белые пятна света мерцают на черной поверхности, раскинувшейся позади фигуры. Видимо, она стоит на берегу какого-то водоема.

— Драконы хорошие, — говорит Ци. — Они нас защищают, даруют плодородие и приносят дождь. Дракон — животное императора. Почему он убивает дракона?

— Не знаю, — отвечает Сань.