Другая ветвь - Вун-Сун Еспер

— Придет день, когда мы сможем ответить, почему ты и я такие, какие мы есть, но сейчас нам только остается вести себя так, как мы себя ведем, — говорит она.

Ингеборг не знает, почему ей приходят в голову эти слова. «Я пьяна?» — думает она. Может, она где-то это вычитала или на самом деле все это идет от Саня? Она чувствует головокружение.

Он спрашивает:

— Хочешь, чтобы я кончил в тебя?

49

Саню так и не дают разрешение открыть ресторан в Копенгагене, и ему приходится покорять город иначе. Он начинает ходить пешком, изучая его.

Сначала он просто шагает без определенной цели, и, куда бы ни приходил, все вокруг замирает. Грузчики в порту выпрямляются и бросают работу; дрожки останавливаются, и в окошках показываются лица пассажиров; торговцы перестают расхваливать свои товары, а покупатели тут же оборачиваются на него. Люди высовываются из окон, когда он идет по улице. Дети смеются или плачут, а порой собираются в шумную толпу, следующую за ним хвостом.

Еще есть собаки. Когда Сань сворачивает за угол на своей первой прогулке, внезапно перед ним возникает рыжая, похожая на лисицу собака. Она опускает морду и угрожающе рычит. Сань не останавливается. Собака щелкает зубами и отскакивает в сторону, а потом начинает выть у него за спиной. Это становится правилом: некоторые собаки при виде него воют, другие заходятся лаем.

«Куда мне идти?»

Этот вопрос Сань задает себе всякий раз, когда открывает дверь.

Если пойти налево, он придет к судам на канале Нюхавн. Идет и рассматривает вывески на набережной, чтобы понять, что в них находится или находилось. На вывесках нарисовано что угодно: от торговых кораблей до упитанных овец, есть даже человек с сахарной головой в одной руке. Он упражняется» датском, читая таблички на фасадах: «Гостиница "Свея"», «Гостиница "Стокгольм"», «Придворный парикмахер Э. А. Гиезе». Смотрит на лодки с фруктами, сыром и рыбой. На таможенников с сумками для денег на животе, на моряков с обветренными лицами, в грубых сапогах и с кожаными мешками через плечо. Они тоже глазеют на него, но по их взглядам видно, что они всякого повидали. Носильщики толкают перед собой тележки с багажом, пассажиры и пассажирки в панамах или шляпках, украшенных цветами, идут следом.

В районе Нюхавна от воды идет гнилостная вонь. Здесь находится здание Внутренней миссии «Бетельхусет» — деревянная постройка с островерхой крышей. Когда кто-то открывает дверь, Саню становится видно похожее на церковь помещение. Многие пользуются подземными туалетами поблизости. Ингеборг называет их «эльфийским холмом». Один туалет для мужчин, другой — для женщин.

Трамваи с грохотом заворачивают на Бредгаде. На углу этой улицы странный треугольный дом. Тут располагаются судовые агентства. И еще Колониальная лавка, продающая «деревянную обувь, керамическую посуду, вяленую рыбу, сельдь, масло, соль, сало, яйца, сыр, колбасы, спиртное и пр.», — так написано на вывеске. Одну вывеску Сань перечитывает каждый день. Это реклама судов — «Оскар Второй», «Святой Олаф», «Соединенные Штаты», «Фредерик Восьмой», — отплывающих в Америку. Они отчаливают в порту Сендре Фрихавн, куда можно попасть через Ларсенсплас. На вывеске коротко написано: «Прямо до Америки». Сань долго разглядывает изображение американского судна, разрезанного пополам, словно фрукт, так что внутри видны каюты, салоны и машинное отделение.

Бывают моменты, когда Саня посещает такая мысль. Он видит себя одним из этих мужчин с кожаным мешком через плечо, что тяжело шагают раскачивающейся походкой. Так было бы гораздо проще. Он видит себя стоящим у фальшборта и прощающимся с этой страной, так же как когда-то прощался с Кантоном. Он видит себя на борту судна, идущего вверх по Жемчужной реке, к порту и горному кряжу городских крыш.

Но Сань остается и с каждым днем вбирает в себя все больше и больше Копенгагена. Он гуляет по набережной вдоль Ню-хавна и запоминает улицы и переулки вдоль своего маршрута, который постепенно расширяется, а сам он постепенно привыкает к тому, что его разглядывают. Он же не может красться вдоль стен, а потому просто шагает посреди улицы. Ребенок показывает на него пальцем, пара девушек хихикают, мужчина что-то кричит ему вслед, женщина выставляет напоказ ногу, чтобы заманить его в свой подвал. Сань идет дальше. Чувствует под подошвами ног грязные камни мостовой.

В подвальном окне видна полураздетая женщина, она лежит, опираясь локтем на подушки. Еще несколько женщин стоят в дверях кафе «Красное море». За воротами дома, выходящего фасадом на улицу, Сань мельком замечает здание, напоминающее греческий храм.

Он идет дальше по аллее мимо Гарнизонной церкви. Проходит туда и обратно по Стор Страннстреде, чтобы изучить эту улицу: от главного офиса Объединенных бумажных фабрик до низенького, без окон, гаража для катафалков на ее углу. Кафе «Ван Зант» с огромным окном с девятью створками. Хай-бергсгаде. Квестхусгаде. Главное здание компании DFDS, занимающейся транспортными перевозками. На площади Святой Анны стоят почти полсотни конных повозок. Лошади с торбами на мордах жуют, ожидая, пока их хозяевам подкинут работу с моста, почти забаррикадированного штабелями ящиков, мешков и поднимающими грузы паровыми лебедками. Тут же широкий загон для скота. У причала суда, идущие в другие датские города. Сань тренируется произносить их названия. «Хорсенс», «Фредериксхавн», «Рандерс», «Колдинг», «Свенборг».

Он чувствует перемену у дворца на углу Бредгаде и площади Святой Анны — начиная отсюда, все становится больше и богаче. Доходит до восточного бассейна порта Фрихавн и сразу узнает это место. Именно тут он впервые ступил на датскую землю. Сань ощущает эхо страха, который охватил китайцев, пока они сидели запертые в трюме, не зная, что их ожидает. Сейчас тут нет кораблей и четыре крана стоят неподвижно. От склада за спиной Саня пахнет кофе. На другой стороне бассейна со спокойной иссиня-черной водой четверо или пятеро мужчин закатывают бочки на повозку. Один из грузчиков упирает руки в бока, потом потягивается, глядя на небо. Сань поворачивается и уходит.

Иногда город окутывает такой густой туман, что Сань ходит по улицам тенью, никто его не замечает, но тогда ему трудно находить дорогу. Туман напоминает Саню знойное марево родины, и каждый раз его поражает, насколько здешний туман холоден и влажен; Сань кашляет внутри этого белого молока. Но и в тумане уличные собаки чуют его запах. Они воют и лают. Некоторые трусят за ним, но обычно отстают пару улиц спустя или отвлекаются на что-то съедобное в мусоре или на вонь мочи и фекалий в проеме ворот.

В другие дни стоит ясная погода. Над куполами и шпилями Копенгагена опрокинута лазурно-голубая чаша неба. Сань останавливается и смотрит, как солнце садится над городом; в его лучах несколько минут кажется, что на крышах Вестер-брогаде беззвучно пляшет огонь. Но вот пламя угасает, и в одно мгновение дома, скамейки, повозки и деревья на аллее чернеют в слабеющем свете. Люди становятся темными фигурами, целеустремленно шмыгающими во мраке, словно мыши по полу ночью.

Сань полюбил гулять после захода солнца, поздно вечером или ночью. Из-под колес трамваев сыплются искры. Колокольчик звенит в темноте иначе — ближе и почти религиозно. Собак не так много на ночных улицах. Как и людей. Из кабаков и ресторанов довольно долго доносится шум, но когда публика из театров расходится по домам оживленно беседующими группками или парочками, похожими на покачивающиеся двухголовые существа, на улицах остаются только одинокие фигуры, торопливо скользящие из одного бледного круга под фонарем в другой.

Этой ночью луна сияет ярче газовых фонарей. Ее свет придает зданиям что-то особенное, они становятся похожи на пнантские кости или на части тела бога. Сань бродит по Копенгагену и вспоминает свою первую ночь в этом городе, когда китайцев везли в Тиволи. Неужели с тех пор прошло всего полгода? Он останавливается у дома, предназначенного под снос. В лучах луны кажется, будто в окнах первого этажа еще теплится свет, но сразу над ними — гора обрушившихся кирпичей.