Мои Друзья (ЛП) - Бакман Фредрик

Иногда мальчик и его мама лежали на спинах на льду, и она показывала созвездия. Знала каждое — потому что дурочкой не была ни капли. Йоар мог попасться любой идиотке в мамы — а ему досталась она. Как ему везло?

Когда ему только исполнилось двенадцать, она научила его водить машину. Если не считать, что он едва доставал до педалей, всё шло неплохо — поначалу. Потом Йоар спросил, что означает один дорожный знак. Когда мама сказала «не знаю, дорогой», он спросил: «Разве ты не учила это для прав?» Она ответила совершенно невозмутимо: «У меня нет прав, дорогой». Потом сказала: «Поворачивай налево».

— У тебя нет ПРАВ? — заорал Йоар.

— Нет, нет. Как мило, что ты думал, что есть, — ответила она — явно растроганная тем, что он думал о ней так хорошо.

— Но что… что за чёрт, мам? Как же ты научилась водить?

— Меня мама научила.

Йоар уставился на неё — и к собственному изумлению услышал себя спрашивающим: «А что ты делаешь, если тебя остановит полиция?»

Мама посмотрела на него так гордо — это было самое законопослушное, что он сказал в жизни. Потом призналась:

— Меня останавливали только один раз. Я указала на тебя на заднем сиденье и сказала, что у тебя острый аппендицит и мы едем в больницу.

— Я ПОМНЮ это! Я думал, ты ШУТИШЬ! — воскликнул Йоар.

— Ты такой милый, дорогой, — ответила мама.

Они ездили по городу в темноте всю ту ночь. И если бы Йоар мог — он ехал бы и ехал. Как можно дальше. Но она не решалась уйти от мужа, а он не решался бросить её. Их тюрьма была невидимой.

Теперь Йоару скоро исполнится пятнадцать. Они спасают птицу. Мама терпеливо поила её по капле. Йоар собирал снаружи веточки и листья, чтобы сделать мягкую подстилку в коробке. Как везло этой птице.

— Знаешь, у птиц нет гнёзд — для себя, в смысле? Они строят их только для птенцов, — сказал Йоар.

— Это Тед тебе рассказал? — улыбнулась мама.

— У него мозги как дерьмо. Всё к нему прилипает!

Когда мама хохотала по-настоящему, она пердела. Никто, кроме Йоара, этого не знал: никто, кроме него, не смешил её так.

— Открой окно! Открой окно! Ты убьёшь птицу! — кашлял он со слезами на глазах. Она смеялась и смеялась и смеялась.

И остановилась, когда обернулась. Они не слышали ключа в замке. Старик стоял в дверях комнаты и смотрел на них — сначала с удивлением, потом с ненавистью в глазах. Он выпил бутылок шесть-семь за день. Дышал неровно через нос, глаза не могли ни на чём остановиться. Но он увидел птицу. Увидел, как счастлива мама Йоара. И мальчик сразу понял: счастливого конца не будет.

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

Луиза и Тед сидят на камнях, завёрнутые в полотенца, дрожат на рассвете.

— Море всегда такое холодное? — спрашивает она.

— Нет. Иногда бывает намного холоднее, — улыбается он.

— Я никогда так не чувствовала. Кожа другая…

— Нет ничего похожего на море. Теперь твоя кожа это знает. Теперь она будет скучать по нему — всегда, — обещает он.

Луиза покачивается — между эйфорией и меланхолией.

— Хотела бы рассказать об этом Рыбке. Иногда я такая… злая. Она никогда не видела моря.

Тед долго протирает очки.

— Она видела море каждую ночь вместе с тобой — на открытке. И сейчас видит море, — говорит он.

— Спасибо, — бормочет Луиза.

— Это я должен благодарить.

— Нет, я имею в виду — спасибо за то, что учил плавать… — говорит она.

— Нет, правда. Я не купался в море двадцать пять лет. Так что это я должен тебя благодарить. К тому же учить тебя было куда проще, чем учить Али…

Она улыбается. Он тоже.

— Мне жаль, что мы потеряли прах, — грустно говорит она.

— Я потерял их, — поправляет он.

— Ладно. Жаль, что ты потерял их, — тихо говорит она.

— Ну, это и немного твоя вина тоже! — возражает он.

Она едва успевает почувствовать себя очень обиженной — и понимает, что он шутит.

— Очень смешно, — ворчит она.

— Я так думал, — ухмыляется он.

Она смотрит на коробку с картиной между ними на камнях.

— Ты думаешь, он бы злился? На то, что мы его потеряли?

— Нет. Я думаю, он смеялся бы. Он любил прятки.

Глаза у неё загораются.

— Может, не так уж плохо — развеять прах в поезде? Тогда ты всегда куда-то едешь!

Тед выглядит совершенно потрясённым.

— Фу, не говори так. Неужели даже после смерти нельзя не путешествовать?

Луиза смеётся.

— А где ты хочешь, чтобы развеяли твой прах?

Тед думает довольно долго и наконец решает:

— В библиотеке. Там не нужно мириться с реальностью. Там как будто тысячи незнакомцев подарили своих воображаемых друзей — они сидят на полках и зовут тебя, пока ты идёшь мимо. Есть одна писательница — Донна Тартт. Она описывает, почему человек влюбляется в искусство: «Это тайный шёпот из переулка. Псст, ты. Эй, kid. Да, ты». Вот что для меня библиотека.

Луизе приходится притвориться, что в глаза попала морская вода.

— Сколько же книг ты на самом деле прочитал?

— Не достаточно.

Луиза маскирует всхлип под кашель.

— Рыбка тоже любила библиотеки.

Потом она достаёт из рюкзака сигареты Рыбки: та всегда говорила, что слышала — сигарета после купания лучшая из всех. Луиза не зажигает её — просто нюхает табак. И к удивлению Луизы Тед мягко тянется к ней рукой:

— Можно одну?

Луиза изумлённо морщит всё лицо.

— Серьёзно?

— Не курить. Просто… понюхать. Мама курила этот сорт.

Она протягивает ему. Они сидят у моря с картиной — каждый с сигаретой под носом, лёгкий ветер в волосах, первый свет утра на щеках.

— Ты похож на неё? На маму? — осторожно спрашивает Луиза.

— Да, думаю.

— Она была очень доброй?

Смех Теда отражается от камней. Он качает головой.

— Нет… нет… «доброй» — это точно не слово, которое кто-нибудь употребил бы о ней. Она была твёрдой женщиной, очень твёрдой. Йоар однажды сказал, что она могла бы лбом разбить алмаз.

— Твёрдой в каком смысле?

Тед грустно смотрит на сигарету.

— У мамы были очень определённые представления о… всём. Она не хотела, чтобы мы с братом проявляли чувства. Не ныли. Никогда не плакали. Для неё было важно, чтобы мы всегда вели себя как… мужчины.

— Значит, ты совсем не похож на неё! — сердито восклицает Луиза.

Тед катает сигарету между пальцами — вдыхает запах табака, соли и подступающего лета.

— Быть мамой невероятно трудно, Луиза. Быть человеком трудно. Думаю, мама была очень похожа на меня поначалу — она была романтиком в юности. Но нет на планете человека тверже, чем романтик с разбитым сердцем.

— Она тебя била?

— Нет.

— Но тебя всё равно били?

— Да, Господи, ещё как. Старший брат бил меня каждый день, когда мы были маленькими. Однажды он столкнул меня с лестницы, и я потерял сознание. Долгое время я даже не мог вспомнить этого — думал, что поскользнулся…

— Ты боялся его?

— Да. Быть маленьким трудно.

— Быть всем трудно.

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

Тед объясняет, что дети почти ничего не знают о своих родителях — даже если прожили с ними всю жизнь. Потому что мы знаем их только мамами и папами, но не знаем, кем они были до этого. Мы не видели их молодыми, когда они ещё мечтали обо всём, что могло бы случиться, — а не горевали обо всём, чему случиться не было суждено.

Он рассказывает ей, что в конце того дня, когда они с друзьями нашли птиц, Тед вернулся домой — в дом, где горел всего один свет. Смеркаться только начинало. На улице стояла ржавая машина, и её фары слепили ему глаза, он не мог разглядеть, кто сидит внутри. Он прокрался мимо на цыпочках, взгляд его метался по сторонам, всё тело сжалось так, что когда водитель вдруг газанул и мотор взревел, сердце у Теда ухнуло в пятки и он подпрыгнул на месте.

Из машины донёсся насмешливый смех. Прищурившись сквозь свет фар, Тед увидел широкоплечего мужика лет двадцати с кулаками с лопату, который сидел за рулём. Бык.