Мои Друзья (ЛП) - Бакман Фредрик

«У тебя тоже очень красивое лицо», — отвечала она, а он угрюмо возражал:

«Мам, ты однажды сказала, что у меня хороший голос, так что тебе нельзя верить!»

Тогда она смеялась так сильно, что ему приходилось выбегать, потому что в ванной не было окна.

На день рождения Йоар попросил одеколон, и у неё, наверное, разрывалось сердце, потому что она, наверное, думала, что дети его возраста должны просить велосипед. Некоторые утра у неё так сильно болели руки, что ему приходилось помогать ей замазывать последние синяки тональным кремом. Он делал это так осторожно и тщательно, почти так же хорошо, как катался на коньках, и это, наверное, она никогда не могла себе простить. То количество насилия, которое видел её мальчик.

Конечно, отец Йоара всегда обещал, что больше не будет, но это значило только, что он бил её так, будто это был его последний шанс. Иногда он плакал и шептал, что если она уйдёт, он убьёт себя, но чаще орал, что сначала убьёт её и мальчика. Большинство утра он даже не помнил, кого бил.

Йоар вырос и начал вставать между ними. Где-то в математике жестокости мальчик, видимо, надеялся, что маму тогда будут бить меньше, но стало только хуже. Всё, что они делали, — это пытались защищать друг друга, но никто из них не мог. Им некуда было идти, они были слишком маленькими, а планета была недостаточно большой, чтобы убежать от этого мужчины. Утра после самых плохих дней мама Йоара вставала и надевала самую красивую одежду, а Йоар играл в футбол на каждой перемене в школе, чтобы никто не спросил, откуда у него травмы. И всё равно хорошие дни были хуже всего, потому что их всегда было ровно столько, чтобы ты забыл: они просто отсчёт.

Йоар сидел на полу своей комнаты с птицей и мамой, когда услышал, как отец пьяно смеётся над чем-то по телевизору. Что именно заставило глаза старика почернеть и заставило его ворваться в комнату сына, неважно — это могло быть что угодно. У этого мужчины не было никакого предохранителя, никакой логики. Жестокость такого рода хочет только одного — нанести как можно больше вреда. Почему? Никто не знает. Иногда достаточно было, чтобы кто-то другой выглядел счастливым хотя бы одно мгновение.

Когда Йоар сидел потом под окном Теда с окровавленными руками и рассказывал ему всё, он не мог остановить слёзы, которые текли по лицу, и это приводило его в ярость. Потому что именно этого и хотел старик в ту ночь — увидеть свою власть над мальчиком. Мужчина даже не посмотрел на коробку, когда вырвал её из рук сына. Крик матери Йоара, наверное, был слышен на весь квартал, но какая разница? Сколько криков соседи за годы научились не слышать?

Отец Йоара просто смотрел на него, придавливая ногой коробку и то, что осталось от веточек, листьев и жизни внутри, не отрывая взгляда от сына ни на секунду. Вот что такое жестокость.

Тед так и не узнал точно, что произошло в комнате после этого, и то немногое, что знал, не хотел рассказывать Луизе, потому что о том ублюдке следовало говорить как можно меньше. Но в рюкзаке был нож, на полу — мальчик, а у матери — руки, обхватившие шею мужчины, который не останавливался.

Когда Йоар позже той ночью стоял под окном Теда и протягивал коробку, руки Теда тоже оказались в крови.

— Спрячь, — прошептал Йоар.

— Заходи внутрь, — умолял Тед, но Йоар покачал головой и посмотрел на свои руки с изумлением, будто спрашивал, чьи они.

— Мне нужно вернуться домой, пока он не заметил, что меня нет, — прошептал он.

Потом он быстро развернулся и ушёл в темноту. Тед, не думая, крикнул вслед:

— Я люблю тебя!

Йоар остановился — всего на мгновение, не ответив и не обернувшись. Потом побежал.

Голос Теда на камнях теперь едва слышен, Луизе приходится придвинуться ближе, чтобы услышать, как Йоар прокрался обратно в квартиру. Его старик храпел на диване в гостиной, отключившись пьяный, с кровью сына на рубашке. В комнате Йоара мама стояла на коленях и оттирала пол. Там так хорошо пахло, что у Йоара закружилась голова. У него было две маленькие плитки мыла на книжной полке — их подарила Али на Рождество, она специально украла их для него в магазине. Конечно, они были слишком хороши, чтобы Йоар мылся ими сам, поэтому, когда ему было грустно, он просто сидел в кровати и вдыхал их запах. Они почти ничего не весили — едва больше птицы.

После того как старик в первый раз вошёл в комнату тем вечером, а потом вышел, Йоар и мама быстро завернули мыло в носок и положили его среди веточек и листьев в коробку. Когда старик напился достаточно, чтобы разозлиться, и во второй раз ворвался в дверь, полный виски и горечи, он вырвал коробку из рук сына, и Йоар с мамой закричали. Старик просто засмеялся — вот насколько предсказуемой была его ненависть. Он даже не заглянул в коробку, прежде чем швырнуть её на пол и растоптать, — слишком был занят тем, чтобы смотреть на Йоара, слишком хотел увидеть, как тот сломается из-за смерти птицы. И мальчик заплакал — именно так, как хотел мужчина, но не из-за птицы, а из-за жестокости. Старик не умел различать его слёзы, был слишком глуп, чтобы понять, что они могут быть разными.

Когда мужчина закончил топтать коробку, он принялся бить сына и жену по всей комнате. Когда он наконец выдохся и, шатаясь, вернулся на диван, Йоар пополз по полу, открыл окно. Края жестяных цветочных ящиков были острыми как бритва, и он так дрожал, что порезал себе руки. Когда он поднял птицу, которую спрятал в рыхлой земле под растениями, на её крыльях оказалась кровь, а когда положил её обратно в раздавленные остатки коробки, кровь оказалась и там. Но птица дышала. Он отнёс её Теду и поспешил обратно. И жизнь была спасена.

Он помог маме оттирать пол, с синяками на лицах и разбитыми сердцами. И всё равно они оба улыбались, потому что маленькая птица была большой победой над вечным тираном. Йоар глубоко вдыхал запах мыла и прошептал в мамины волосы: «Я люблю тебя».

«Как же мне повезло?» — прошептала она в ответ.

В ту ночь они спали рядом в кровати Йоара — она обнимала мальчика, мальчик обнимал рюкзак. Старик отключился на диване. На следующее утро, когда Йоар проснулся, в квартире пахло горелым.

Старика на рассвете забрал на работу коллега — он был ещё слишком пьян, чтобы добраться сам, — и оставил после себя только тишину и дым. Йоар сильно потёр глаза и, пошатываясь, вышел на кухню, растерянный. Там стояла мама в свежем макияже и с виноватым взглядом: «Я попыталась испечь маффины. Кажется, они немного подгорели…»

Подгорели? Они были кремированы, подумал Йоар, но, конечно, не сказал этого.

Рано одним утром в конце июля они выпустили птицу на пирсе. Она прожила у Теда около недели, но Йоар приходил каждый день кормить её семечками и червями.

Их было пятеро. Это была идея Али. Сначала мама Йоара подумала, что они шутят, когда те позвонили в дверь, но потом побежала накраситься и надела самые красивые туфли на каблуках. Хотя Йоар объяснял снова и снова: «Мы идём на ПИРС, мам! К МОРЮ! Мы не выпускаем птицу в НОЧНОМ КЛУБЕ!»

Она сняла туфли и прошла последний кусок до воды босиком, почти торжественно, и гордо спросила сына: «Я первая взрослая, которую вы пустили с собой?»

А Йоар нежно ответил: «Ты не взрослая, мам».

Она встречалась с его друзьями не так уж часто, но всё равно знала о них всё. Когда Йоар был далеко, она шепнула Теду: «Он всё время хвастается вами!»

К сожалению, это услышала Али, и тогда она почувствовала себя обязанной подбежать и сильно ударить Йоара по руке, чтобы он ударил в ответ. Чтобы все подумали, что слёзы у неё на глазах из-за этого.

— Ты плачешь? Я же не так сильно ударила, чёрт возьми! — проворчал Йоар.

— Заткнись, — всхлипнула Али. Она любила птиц почти так же сильно, как мальчиков, которые любят птиц.

— Можно спросить? — спросила мама Йоара, когда они уже стояли на пирсе.

— Не сейчас, мам, — сказал Йоар, но мама всё равно спросила:

— Почему никто не усыновляет птиц? То есть… собак можно и купить, и усыновить, а птиц — нельзя?