Карамболь - Дегтев Вячеслав Иванович

Вот вывели питбулей, старого Цезаря, гран-чемпиона, выигравшего пять боев, и сына его Рекса, просто чемпиона, победителя пока только в трех боях, — оба они рыжего окраса, с тигровыми полосами на ногах и по брюху, фамильные отметины предка их, привезенного когда-то из Италии. Против них, в красном углу, выставляют волка-пятилетка, доставленного из степей, откуда-то из-под Урюпинска.

Бирюк крупный, коренастый, лохматый, с желтыми глазами и бурой грудью (помимо воли вспоминается, что волк по-татарски — «бурэ»), он с достоинством откидывает вперед и в сторону переднюю лапу — ты вдруг понимаешь, что означает этот жест — это знак приветствия; но угрюмые питбули не откликаются на это выражение доброй воли и вежливости. Тогда волк с подвизгом зевает, показывая хорошее расположение духа и заодно демонстрируя четырехсантиметровые сахарные клыки. Питбули на это угрожающе ворчат. После чего волк начинает скрести задними лапами землю, словно бы зарывая помет — это явно означает презрение и вызов. Питбули угрюмо сопят, стоят, растопырив ноги, глядя на волка исподлобья. Похожи они сейчас на коренастых «братков». И ты вдруг видишь не ринг, а арену. Арену, залитую кровью…

Я иду по арене, залитой кровью… «Любимица богов, лучшая из дев и баб, Берегиня прекрасная, Алтын-баба, на широком степном камне сотворилась, зародилась ты, береги земляка-единокровца твоего…» — звучит во мне как бы само собою, где-то в самом нутре моем звучит, а я иду по арене, залитой кровью. Это кровь животных. Только что тут убили двух леопардов и медведя. Люди в этот раз остались живы, не погиб, к счастью для них, ни один бестиарий.

Но скоро на арене прольется кровь человеческая. Просто поначалу зрителей «разогревают» боями со зверями…

Служители в черных одеяниях римского бога Харона счищают кровь деревянными лопатами, засыпают эти места зернистым песком. Цирк огромен, это одно из чудес света, цирк Флавиев. Мы, «идущие на смерть», шествуем друг за другом, по кругу, вдоль арены, одна колонна навстречу другой, мы поднимаем вверх руки со щитами и копьями, мы приветствуем публику, пришедшую поглазеть на нашу смерть.

Это помпа — парад всех участников перед началом сагитарий. Я возбужден, по-боевому заведен, я не боюсь карги старой с косой, я уже мертвый, потому если удастся сегодня обмануть курносую — это будет для меня как новое рождение.

Я снял с головы чичак железный с яловцом крашеным, ветер с Тибра приятно холодит свежевыбритый затылок, развевает мой длинный темно-русый чуб — это знак моего приветствия для земляков и единоплеменников, единокровников, если они есть на трибунах. Тут где-то должна быть и милая сердцу Любава. Собравшиеся римляне ревут нетерпеливо. На нижних трибунах сидит пышно разодетая знать, сенаторы и всадники, а также раззолоченные богачи-вольноотпущенники, в середине — обычная публика, или как тут презрительно называют — плебс, и только наверху, позади всех, могут находиться женщины. Потому если и присутствует тут Любава, то она может быть только на самом верху амфитеатра: или обмахивая опахалом из страусовых перьев госпожу, или поддерживая ее под локоток, чтоб той удобно было стоять. Римляне, народ бессердечный и жестокий, они даже женщинам и детям разрешают присутствовать на сагитариях, гладиаторских боях. Недаром говорят, что основателей Рима выкормила своим молоком волчица…

«Идущие на смерть приветствуют живых!» — кричат гладиаторы. Каждый старается понравиться толпе, эта симпатия может стоить жизни, недаром сказано, что сердце Рима — не белый мрамор Сената, а грязный песок Колизея. Вот оно, под ногами, — сердце Рима, этот серый, грязный песок, залитый кровью нескольких поколений гладиаторов. Вокруг бесчувственная, возбужденная толпа, восседающая на лавках, собравшаяся на кровавое зрелище — их головы похожи издалека на колышущееся ячменное поле, поле далекой родины…

«Макошь-богиня, обладающая тайной Прави; и помощницы твои, Доля и Недоля, вы нити прядете, в клубок сматываете, не простые нити — волшебные. Из тех нитей сплетается, свивается жизнь наша прихотливая — от завязки-рождения и до конца, до последней развязки-смерти; вяжите же крепче жизнь мою, вяжите на три узла…»

Незадолго перед тем был бой пепельно-серого алабая с гамадрилом. Бой был коротким. Гамадрил сперва враждебно рассматривал собаку из-под нахмуренного лба, его грива-капюшон поднялась дыбом, и обезьяна начала угрожающе зевать, выразительно показывая пятисантиметровые кинжаловидные клыки: не подходи! Но молодой наглый алабай бестолково таращился на неведомого зверя. Гамадрил повернулся и показал собаке свой багровый зад, выразив тем самым презрение. Собака зарычала и сделала было движение к обезьяне. Остальное произошло почти мгновенно: павиан кинулся на собаку, вцепился в нее всеми четырьмя лапами и клыками. Передними лапами он выколол собаке глаза, а задними оторвал мужские причиндалы, да еще успел выкрутить одну из собачьих ног так, что она стала торчать в сторону. Никто ничего не смог понять, а обезьяна уже прыгала возле хозяина, ухая победоносно и радостно хлопая в ладоши; собаку-калеку же через минуту пристрелили.

Никто не успел толком «разогреться», никто ничего по-настоящему не успел понять, а судьи на ринге уже собирали с хозяев вновь выставленных бойцов по десять тысяч «зелени».

Хозяйка пары питбулей, мужеподобная дама с римским носом, короткой стрижкой и квадратным подбородком — типичная деловая москвичка, — в кожаных штанах, наверняка выпускница МГУ или «Плешки», отсчитывает деньги, презрительно оттопырив наманикюренный мизинчик, на котором блестит серебряный перстень с «мертвой головой» — такими в СС награждали отличившихся офицеров («фюреров»); ее противник подает судье смятую пачку баксов, не считая; арбитр пересчитывает их сам. Хозяин волка, казак-хоперец по имени Виталик, при этом смущенно полуотворачивается: деньги, естественно, не его, у него таких денег сроду не бывало. Доллары ему дал ты. И теперь стоишь в ожидании, уцепившись белыми пальцами за ржавую сетку.

Судья, пересчитав деньги, объявляет: двадцать тысяч долларов. Бой без пощады, то есть до смерти или до полного изнеможения бойца. Соотношение сторон: два против одного. Собаки против волка. В случае победы одной из сторон победитель из выигрыша оплачивает все непредвиденные издержки, а также отдает судейской бригаде десять процентов.

Все шумно выражают нетерпение. Призывают судью говорить короче. Народ поскорее хочет видеть бой. Кое-кто кричит: кончай базар! начинай давай!

И только ты молчишь, напряженно всматриваешься в ринг, в питбулей и в волка, на которого ты поставил. Это была твоя затея — стравить природу и… и «школу»? «цивилизацию»? — нет, скорее «антиприроду». Это ты нашел земляка, охотника-казака с Хопра. Это по твоей просьбе он отловил волка-пятилетка и привез сюда, в загнивающую Москву, на собачьи бои. В город, давно уже не являющийся обиталищем человеков. И все это ты профинансировал.

Кто-то из друзей, узнав о такой затее, говорил, что это дорогой и бессмысленный каприз, кто-то, — что просто глупость. И только один или два сказали, что понимают тебя и что пора поставить пресыщенную московскую публику «общечеловеков» на место. Хотя поглазеть приехали все. Все до одного. Все-таки, наверное, где-то втайне все они согласны с тобой, солидарны в том, что пора утереть нос столичным снобам, — но только не говорят об этом вслух. Что ж, ты бросил открытый вызов. И стоишь теперь, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

И даже волк чувствует общее напряжение — замер статуэткой. Словно и не живой это волк, а чучело всего лишь волчье.

Я переминаюсь с ноги на ногу. Мне жарко и нудно. Я одет по-нашему, по-сарматски, на мне кольчуга-байдана, шлем-чичак с яловцом на темени, кожаная рубаха и кожаные штаны, в которых я потею, потому что за время плена уже отвык от штанов. Кое-кто из публики откровенно дивится на мой наряд, особенно на штаны. В левой руке у меня овальный щит из тонких и легких, но очень вязких тополевых дощечек, сбитых крест-накрест и обтянутых толстой воловьей кожей; щит обит по краям медными пластинами в виде причудливого древа, где на левых ветвях свил гнездо Алконост, а на правых — птица Сирин, в корнях — Змей извивается, над ним Финист сидит, а на самом на стволе, в центре — вещая птица Гамаюн крылья распустила, родовой наш отличительный знак, она выкована в виде умбона, где во внутреннем углублении хранится ладанка с родимым черноземом, а также посмертная записка на родной вязи, в которой указано имя мое и возраст, а еще лежит мешочек с асами и кодрантами и прочая всякая мелочь. На перевязи у меня кривой меч-акинак с расширением-елманем на конце, за поясом топор-клевец, а в правой руке копье-сулица с ясеневым древком и кованым лезвием, похожим на лист лавра вечнозеленого, с черным бунчуком из конского хвоста. Я пью из кувшина пенистую сурью, пританцовываю, ибо уже захмелел, и пою гимн ей, живительной влаге: «Сурья — мед, на степных травах настоянный и бродивший. Сурья — Солнце Красное, Сурья — вед понимание ясное. Сурья — след Всевышнего Вышня. Сурья — истина бога Крышня», — я пью и чую, как сила-силушка ярая разливается по всем членам моим набухающим. Пью, пританцовываю, разминаю руки-ноги и пою гимн Крышню: «У тебя, Крышень, лицо — Солнце ясное, в затылке сияет месяц, а во лбу твоем — звезды частые. Держишь ты, Крышень, в руках Книгу Звездную, заветную, Голубиную — Книгу Тайную, Животную, Злату Книгу Вед, где все про всех прописано».